В поисках мастера

Тягучее плотное говно покидало кишку. Я срал в психушке, на одном из трёх толчков, вмонтированных в стену. Вокруг не было стен, которые бы прикрывали срам, не было и туалетной бумаги. Я вытирал говно пальцем, засовывая то, что не откусила срака, обратно в анус, а потом мыл руку под краном или давал облизнуть Мосе — совсем уже съехавшему и больному шизу: он облизывал испачканные говном руки и прикрикивал что-то вроде «Йяуу» каждый раз после того, как брал нечистоты в рот.
Я подрочил здесь, в психушке, первый раз на мысль о колбаске говна. Оно лежало в унитазе на поверхности грязной воды и было твёрдым в жидком. Именно этот образ — твёрдое в жидком — и захватил тогда моё сознание. Как только я увидел это говно, я сразу же, осознав больную красоту, принялся дрочить через белые штаны вставший член. В туалете тогда курили пять или шесть моих собратьев, один из них, выпустив дым, сказал «Прозревший» и подошёл ко мне и обнял за плечи, прижав свою голову к моей груди. Я долго думал, что значило это «Прозревший», пока меня не посвятили в таинство. Оказалось, что запертые здесь люди начинают мыслить абстрактно: перед ними открываются тайны мироздания в предельных категориях разума. И «твёрдое в жидком» — одна из них. Начинается посвящение всегда с говна — оно самое простое для «схватывания». Абстрагирование в конце концов ведёт к тому, что можно перемещаться между мирами, не слезая с кровати, прямо под аминазином. Но до этой стадии посвящения дошло только пять человек, один из них лежал с нами. Я же пока что находился на стадии перемещения между психушками — мне открывалась дверь в другую больницу, если я по несколько часов сосредотачивался на какой-либо абстракции — первом уровне познания, например на «маленьком в большом» — это про укол аминазина в плечо. При этом, чтобы открыть неизведанное ранее, понятия всегда должны быть связаны с больницей. Например, говно, уколы, кровати, вязки, другие шизы. Ты вычленяешь из окружающего тебя отвлечённое и медитируешь над этим, пока сознание твоё не растворится в эфире бытия. Чем отвлечённей понятие, тем на более дальние расстояния ты сможешь переместиться — вплоть до иных миров. Повторюсь, пока что я достиг уровня перемещения между психушками.
На кровати в дальней палате в забвении сидел Учитель. Глаза у него всегда были открыты и дико метались по окружности в глазницах. Ещё до того, как я осознал абстрактность всех вещей в мире, я пытался разговаривать с ним и недоумевал, почему все зовут его Учителем. Когда за мной закрыли дверь в отделение, он первый подошёл ко мне, проснувшись из многолетней медитации, и сказал: «Перед тобой закрылись одни двери, но теперь открыты совершенно иные», — и снова сел на кровать, забывшись. Теперь же, когда меня посвятили, я понял всё; но мне предстояло долгое обучение. Оно заключалось в том, что я садился на кровать перед Учителем и неотрывно смотрел в его безумные, крутящиеся глаза. Сначала у меня очень быстро начинала кружиться голова, меня рвало на пол, а иногда и на его кровать. Но чем больше я смотрел, тем шире и шире передо мной открывалась завеса. Сначала это были галлюцинаторные проблески. Я видел перволюдей, они добывали огонь в пещерах, я видел камлающих шаманов и горящие костры. Дальше, спустя месяц, меня уже совсем не тошнило, и я научился входить в транс. Как я понял позднее, в глазах у Учителя заключалась история человечества. И, чтобы научиться «переходу», я должен был узнать первоосновы существования. Меня готовили очень серьёзно и по много часов в день. Вскоре я заметил, как мои глаза раз в сутки делали быстрое круговое вращение. «Процесс пошёл», — не покидая транса, проговорил Учитель.
Однажды к нам перевели больного из московской больницы. Он был посвящённым и лежал по дуркам чуть ли не с младенчества. Что-то помешало его обучению, и он застрял на уровне выходов из дурки на ближайшие сто метров. Когда он узнал, что наш Учитель знает историю человечества, то усмехнулся: «А я вот лежал с шизом, который знал историю вселенной!». Позже он рассказал мне, что это высший уровень посвящения, которого достиг только один человек за всю историю болезни, но доступ к нему утрачен: мастер заигрался в перемещения и так увлёкся переходами, что утратил собственное тело и теперь вечно бродит по суперпространству потерянный и одинокий. Я понял, что должен во что бы то ни стало отыскать мастера и вернуть его нам.
Проблема психбольниц в ограниченности вещей, тебя окружающих. Весь мир психушки исчерпывается предметами, которые можно пересчитать по пальцам, это сужает возможности твоего посвящения. Единственный выход — читать книги, причём чем абстрактнее книга, тем больше ты сможешь из неё взять. Учитель вне путешествий постоянно читал и перечитывал Гегеля. По его словам, Гегель — это мастер, которого ещё не видывал мир, его абстрагированность максимальна. Я, желая превзойти тот уровень, которого достиг сейчас, взялся за его «Феноменологию духа» и, прочитав, впервые переместился на Луну. Это очень далеко от тела, это крайне высокий уровень познания. Я гулял по Луне, собирая метеоритную пыль, и прыгал так высоко, как не снилось Джордану. Позже мне рассказывали, что глаза мои крутились так быстро, что казалось, вылетят из орбит. Теперь я сам мог обучать новоприбывших абстракции.