Только ядерный пепел
ТОЛЬКО ЯДЕРНЫЙ ПЕПЕЛ
Глава 1. Кошмар
Редко когда такое со мной случается, но если увидел один раз — запомнится на всю жизнь. На меня странно влияет сон: он пьянит меня сильнее алкоголя, раскрепощает. Будто по жизни я, по трезвости ума, держу перед собой щит, ограждающий меня от всего, не позволяя принимать всё близко к сердцу. Но одновременно с этим я не вижу ничего перед собой. В этом сне я истинно верил, что всё происходит на самом деле.
Вокруг меня стоял крик и скрежет зубов — настоящий ад. Город был пуст и разрушен, из каждого угла слышался истошный вопль боли. Я бежал вслед за этими криками, гонимый животным страхом. Откуда-то у меня была уверенность, что худшее ещё впереди. Я бежал, пытаясь нащупать место, где смогу что-то исправить. Я спустился в недра ракетных шахт и судорожно метался, пытаясь найти пульт или что-то в этом роде, но в глубине нашёл лишь пару мужских фигур с обречённой уверенностью на лицах.
— Не ищи… — сказал один из них. — Ты не остановишь это. Смирись с неизбежным.
Отчаяние накрыло меня с головой, будто лишая воздуха. Меня охватила дрожь, но первопричиной было не напряжение, а мерный рокот из утробных глубин шахт. Он нарастал с каждой секундой, заполняя собой всё пространство и вибрируя в костях, заставляя ощущать неистовую слабость. Я закрыл глаза.
Я открыл их и увидел шторм. Над тёмными соснами яростно била гроза, мрачно освещая своими вспышками грозные бастионы облаков. Холодный ветер бил по лицу крупными каплями дождя. Я обернулся и увидел нечто. Фигуру человека с крыльями из металла. Почему-то я знал, что это существо — самое близкое мне, что не передать словами. За спиной у него, безумной вспышкой, вырвалась из чресел земли она… разрывая перед собой тёмный свод небес. Фигура передо мной свела свои крылья вокруг себя и завилась, будто пружина. Мгновение. И она неистовым прыжком устремилась навстречу смерти. Я молча смотрел на это, ощущая злобу и слабость от своего ничтожного бессилия. По щекам текли холодные слёзы, и я невольно протягивал руку к небу. Пробивающийся свет рассыпался у меня сквозь пальцы, а я всё смотрел в гниющее небо без мысли, что оно может быть чистым.
Глава 2. Пластик
Пронзительный визг врезался в черепную коробку одновременно с лёгким разрядом тока — будильник не будил, он пробивал сознание, как таран пробивает ворота. Эдвард открыл глаза, и первое, что он увидел, — голый бетонный потолок без единой трещины, без единой детали. Идеально ровный. Идеально пустой. Как и всё вокруг.
С гулким, медленным стуком сердца, отдающимся в висках, он поднялся с койки. Пол под ногами был холодным, гладким, неестественно чистым — синтетический материал, имитирующий камень, но не имеющий ни шероховатости, ни души. Он сделал три шага до настенного блока, и тот замигал ему в лицо ярким белым светом, словно хищный глаз, сканирующий жертву. Встроенная камера следила за каждым его движением, и Эдвард знал: пока он не подставит свои зрачки этому слепящему фонарю, тишина не наступит. Система требовала подставить глаза свету, что бы его организм выработал гормон бодрости.
Он заставил себя не щуриться, пока сканер прожигал сетчатку холодным лучом. Десять секунд. Десять ударов сердца. Десять вдохов стерильным, безвкусным воздухом. Будильник замолк. В комнатушке, где каждый сантиметр был выверен с математической точностью, загорелся потолочный светодиод — ровный, белый, без теней. Комната в пять квадратных метров: койка, столик, шкаф, раздатчик пищи. Ничего лишнего. Ничего живого. Стены из полимерных панелей холодно отражали его силуэт, но в этом отражении не было Эдварда — была лишь функция.
Он подошёл к раздатчику возле двери, и тот бесшумно открыл свой пластиковый зев. Внутри уже лежали три герметичных контейнера — идеальные кубы из прозрачного полимера, в которых застыла еда. Без запаха. Без цвета. Просто питательная масса, которую напечатал принтер в центральном блоке этажа. Эдвард переложил их на столик и в ту же секунду снял с беспроводной зарядки свои очки дополненной реальности — тонкую дугу из чёрного матового пластика, абсолютно невесомую, почти неощутимую.
Он надел их, и мир наполнился. На голых стенах мгновенно проявились плакаты — яркие, анимированные, с пульсирующей графикой. В углу повисли цифровые часы с бесконечно бегущей строкой новостей. А перед глазами развернулась лента социальных сетей — бесконечный поток лиц, постов, рекламных модулей, каждый из которых кричал о том, как важно быть, хотя никто уже не помнил, что значит жить. Эдвард жевал безвкусную массу, механически двигая челюстями, и скроллил ленту пальцем, даже не вглядываясь в контент. Всё, ради чего он работал – награда в виде пикселей на его стенах, таблица лидеров по эффективности и чувства, что жизнь – сплошная работа и потребление, словно змея, кусающая свой хвост и растущаяя вновь. Работай, купи, работай, купи.
Он доел. Кинул пустые контейнеры в мусоропровод — они исчезли с тихим шипением, переработанные за секунды до состояния сырья для новых кубов. Открыл шкаф, и внутри уже висел костюм: идеально выглаженный, без единой складки, из синтетической ткани, которая дышала, но не пахла. Постиранный бесшумными системами этажа, отутюженный лазерными утюгами. Эдвард надел его, и ткань легла на тело как вторая кожа — безликая, стандартная, такая же, как у всех.
Он вышел в коридор, и десятки дверей синхронно открылись одновременно. Из них, как куклы из заводских конвейеров, вышли люди. Одинаковые костюмы. Одинаковые очки. Одинаковые пустые лица, на которых не читалось ни усталости, ни радости, ни злобы — только функциональное спокойствие. Они двигались колонной, без слов, без взглядов друг на друга, и шаги их звучали в унисон — ритмичный металлический стук подошв по полимерному полу. Армия без генерала. Стадо без пастуха.
Коридор вывел их на улицу — и сверхгород открылся во всей своей пластиковой красоте. Небо было перекрыто многоуровневыми эстакадами, по которым бесконечным потоком скользили беспилотные капсулы. Их корпуса отливали серебром и хромом, но ни одна не имела индивидуальности — все одинаковые, все подчинены общему алгоритму. Небоскрёбы уходили в облака, их фасады были покрыты бегущей рекламой, но свет был холодным, искусственным, пронзительным. Солнце почти не пробивалось сквозь эту паутину из стали, пластика и света. Воздух пах озоном и синтетикой.
Рабочий транспорт уже ждал их у выхода — длинные беспилотные автобусы из матового пластика, внутри которых горел всё тот же стерильный белый свет. Курьеры в идентичных комбинезонах загружали в багажные отсеки грузовые модули, которые другие беспилотники перехватывали на ходу, перераспределяя посылки по городу, как кровеносная система перегоняет клетки. Эдвард молча занял своё место. Рядом с ним сел человек — он даже не повернул головы. Просто уставился в свои очки и растворился в ленте. Все вокруг поступили так же. Ни звука. Ни слова. Только тишина, нарушаемая лишь низким гулом двигателей и редкими сигналами систем оповещения.
Автобус влился в общий поток, и они поплыли по артериям сверхгорода, как ещё одна частица бесконечного цифрового организма. Эдвард смотрел в окно на проносящиеся мимо этажи, мосты, светящиеся тоннели, и где-то глубоко в сознании промелькнула мысль: в этом мире собственный мозг человеку больше не нужен. Искусственный интеллект проглотил человеческий опыт — после того, как научились оцифровывать мёртвые нейроны и скормили миллионы копий мозгов общей нейросети. Теперь любой мог сделать что угодно: нейросеть вела его руку, направляла мысли, подсказывала решения. Группа необразованных рабочих с помощью цифровых ассистентов когда-то построила реактивную турбину — но никто из них не помнил, как она работает. Им это было не нужно. Когда то, нейросеть была просто инструментом в руках человека, сейчас же инструмент – только ты.
Автобус отделился от общего потока и нырнул в отдалённый сектор сверхгорода. Там, среди низких зданий и строительных кранов-исполинов, раскинулась гигантская стройка. Стальные конструкции вздымались к небу, опутанные синими проекционными линиями — чертежами, которые видели только в очках. Эдвард знал, что здесь строят дата-центр для нейросети Y.K.S. Net. По слухам, которые он прочитал в очередном посте, даже не запомнив, что это было за сообщение.
Он переоделся в рабочую одежду — плотный комбинезон из углеволокна, нацепил специальные очки дополненной реальности модели «Магнум», тяжелее и массивнее повседневных, застегнул карабины страховочных тросов на поясе. Его руки двигались автоматически, без участия сознания: защёлкнуть, проверить, потянуть. Всё как всегда. Всё как вчера. Всё как будет завтра.
И он пошёл к своему рабочему месту.
Без эмоций. Без мыслей. Без смысла. Просто ещё один винтик в огромном пластиковом механизме, который давно перестал нуждаться в душе.
Глава 3. Детство
А ведь было время, когда самой большой проблемой была двойка по математике — просто строчка в дневнике, которую можно пережить за вечер. Когда самым страшным наказанием были мамины слёзы и её голос, срывающийся на крик из-за того, что я пришёл затемно. А самой огромной, необъятной радостью — новый велосипед, сверкающий спицами на солнце, или воздушный змей, который отец запускал со мной в поле, и он уходил в небо таким свободным, что я задирал голову до хруста в шее и верил, что могу летать.
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: всё это было пустяковым. Ничтожным. Но каким же пронзительно-настоящим! Мир тогда казался акварельным пятном — слишком ярким, слишком огромным, слишком живым. Воздух пах летом, травой и счастьем, и я любил всех вокруг без условий: соседскую бабу Шуру, которая вечно давала леденцы, пьяного дядю Витю, что играл на гармошке, даже дворового пса, который гадил под наши окна. Казалось, что сама земля под ногами дышит теплом.
Наш городок — маленький, северный, затерянный где-то между болот и лесов, который даже на картах найти было трудно. Словно сам создатель, рисуя мир, махнул рукой и забыл стереть эту крошечную точку. Но мы, босоногая орда, носились по нему как угорелые: наперегонки по пыльным улицам, мячом разбивали стёкла в гаражах, прыгали с крыш сараев в сугробы, тайком сбегали в ларёк за газировкой и сухариками. Мы не знали, что такое завтра. Мы жили сейчас — и этим всё было сказано.
Но мир имеет привычку сдирать с глаз розовую плёнку. Сначала по одному исчезали друзья — их родители собирали чемоданы и увозили их в города побольше, туда, где ещё горел свет. Мы обменивались сообщениями, но всё это не имело смысла без общих приключений. Потом папу сократили на заводе, и он замолчал, перестал смеяться. Закрылись магазинчики — их витрины забили досками, словно гроба. Заводы встали, их трубы перестали дымить, и город начал умирать медленной, мучительной смертью. Только природа, равнодушная и вечная, забирала своё: на пустырях, где раньше стояли бараки, пробивались дикие кустарники, деревья врастали корнями в руины, и стены гнили, оседая в сырую землю, как старые кости.
Ушло светлое детство. Оно испарилось, как утренний туман. Город выгнил изнутри, и от его тлена слезились глаза, будто сама атмосфера стала ядовитой. Всё, что было добрым, сгнило и превратилось в грязь, по которой мы теперь ходим.
….
Я проснулся от голода. Не просто желания поесть — от животного, сосущего, выворачивающего внутренности голода, который заставлял пальцы дрожать и рот наполняться вязкой слюной. И ещё от сухости — такой липкой и гадкой, будто горло забило ватой. Я лежал между двумя мусорными баками, и вчерашний день не принёс мне ничего съестного. Мёртвая крыса, расплющенная колёсами машин, валялась в трёх метрах, но даже мысль о ней вызывала тошноту. Я не настолько ещё опустился.
Осень стояла в городе как приговор. Холодный ветер шелестел опавшими листьями, но в этом звуке не было ничего поэтичного — только шорох смерти, только сухой треск того, что больше не живое. Мне опять снилось что-то тревожное. Какая-то бесконечная трясина, из которой я не мог выбраться. Но сон растворился, оставив после себя лишь липкий осадок страха.
Я поднялся, и тело пронзил холодный озноб — такой сильный, что зубы застучали, а в висках заломило. Голод сжимал желудок в тугой узел. Выхода не было. Я ковылял между домов, по переулкам, цепляясь за сырые стены, и где-то на периферии сознания уже смирился с тем, что до зимы не доживу.
Я видел мир отрывками — будто сознание до сих пор не вернулось из того тяжёлого сна. Тропинка, переулок, грязная лужа, облупившаяся краска на стене. Я шёл, не понимая ни куда, ни зачем. В голове не было целей. Была только пустота, которая гудела, как оборванный провод. Ноги подкосились, и я сполз по стене, припадая на колени. В груди разрасталась обида — не на кого-то конкретного, а на всё сразу. На этот город, на этот холод, на людей, которые проходили мимо и отворачивались, а самое главное, как слепые руки обстоятельств топили меня, будто котёнка.
Голод и нехватка сна отрывали от рассудка по крупице. Я сам ничего не понимал. В этом каменном коридоре, где ветер завывал между панельными стенами, мне было чертовски плохо. Сухость во рту стала невыносимой — язык прилипал к нёбу, и каждый вдох отдавался болью.
Почему? — билось в висках. — Мы же все люди. Почему всё так несправедливо?
Ответ пришёл сам, горький и едкий, как дым. Всё то небольшое и светлое, что было и ждало меня было разрушено. Как смешно, не правда ли? Но как я могу на что то повлиять, если все происходит само сабой и мне остаётся только наблюдать, за тем как люди принимают неверные решения.
Тут мои кулаки неистово сжались, треща суставами. Меня охватила волна…. Уныния? Нет. Это была ненависть. Ненависть направленная на первопричину всего этого – людей. Мне они казались тупым стадом, глупым, тупым. И в этот момент я перестал смотреть на личности, с которыми был знаком. Я просто стёр лица всех прохожих вокруг и стал видеть неодушевлённое мясо, стадо. И если бы перед своей смертью, ч мог загадать желание, то я бы забрал вас всех с собой. Горите, ублюдки. Это не просто мысли, это телесное ощущение отвращения. Отвращения ко всем вокруг, включая и себя. И даже тут во мне появилось осознание, что я ненавижу и себя, потому что я их часть.
Этот внутренний диалог лился сам собой, будто ключевая вода из грунтовых вод. И тут я посмотрел на свои мысли со стороны и ужаснулся, что я действительно об этом думаю. Я пытался запихнуть их глубже в себя, не давая вылиться наружу. Но этот голод… Он выворачивал меня на изнанку… Помогите… пожалуйста.
Но новая волна безрассудства накрыла меня с головой, несмотря на все усилия не поддаваться. Слова отца — те самые, что въелись в подкорку, вспыхнули перед глазами, как огненные буквы:
“Что ты сделаешь, если тебя будут унижать? Что ты будешь делать, если все будут плевать тебе в душу?! Если мир захочет тебя убить — ты должен вгрызться в каждую глотку. Должен сопротивляться, пока в тебе есть хоть крупица сознания и силы сжать ладонь в кулак. И запомни на всю жизнь…”
Взгляд перестал быть тусклым. В хищном прищуре моих глаз замерцал огонь — тот самый, что отец зажёг во мне когда-то давно.
“Лежачего ох как бьют. Они будут наслаждаться твоим бессилием.”
Я прищурился, смаргивая пелену, и посмотрел в конец переулка. Там стояла тощая собака — рёбра выпирали наружу, шерсть свалялась колтунами. Она что-то жадно жевала, и в её глазах не было ничего, кроме инстинкта. Как у меня.
В голове пробудилось что-то звериное. Я почувствовал прилив сил — но это была не энергия, это была жажда. Не еды. Крови. Я дёрганно поднялся на ноги, и сердце заколотилось так сильно, что в висках застучало, а голову начало дёргать в такт ударам. Сознание отключилось. Я слышал только собственный ор — нечеловеческий, хриплый, исторгающийся из самой глубины лёгких.
Я бросился на неё.
Я не помню, как мы бились. Помню только вкус шерсти во рту, лязг зубов, и боль от её укусов, которая казалась такой далёкой, такой чужой. Я не чувствовал её. Только чёрная пелена перед глазами, которая медленно сползала, и я видел, как она рвётся, как мир сужается до одной точки — морды этой собаки.
Она захрипела. Я зарычал.
И вдруг — тишина. Я сидел на коленях, руки дрожали, из пальцев сочилась густая тёплая кровь. Собака лежала передо мной, дёргая лапами в предсмертных судорогах, с вывернутой головой под неестественным углом. Я заворожённо смотрел, как жизнь уходит из её тела, как зрачки расширяются и стекленеют. И в голове было приятно пусто. Никаких мыслей. Только гулкий стук собственного сердца.
Я подобрал осколок стекла, блестящий на тусклом свете, и разрезал её брюхо. Пахло сырым мясом и кровью. Я вцепился зубами в ещё тёплое мясо и жадными глотками пил кровь, которая текла по подбородку, заливала воротник, смешиваясь со слезами, которые я не замечал. Вкус был солёным, металлическим — и живым. Я чувствовал, как она входит в меня, эта жизнь, которую я забрал.
И на мгновение мне стало легче. А потом — ещё хуже, чем раньше.
Я ненавидел себя. За эту собаку. За эти мысли. За то, что отец был прав. И за то, что я не хотел, чтобы он был прав.
Глава 4. Накопитель
Эдвард уже давно потерял счёт времени. Годы стёрлись в однородную серую массу, где каждый день был точной копией предыдущего. Дом. Работа. Дом. Работа. Бесконечная петля, из которой не было выхода. Но дело было хуже: он даже не осознавал, что можно жить иначе. Его разум был стерилен, как и его комната, — подчиняющийся, послушный, пустой. Очки дополненной реальности создавали иллюзию связи с миром, но на деле изолировали его от всего настоящего. Он был идеальным винтиком в идеальном механизме.
Стройка подходила к завершению. Дата-центр для Y.K.S. Net уже обретал очертания, и сейчас наступал самый ответственный этап — установка главных серверов. Огромные металлические шкафы, оплетённые кабелями толщиной в руку, доставили на специальных платформах, и Эдварда назначили варить крепежи для их фиксации. Он не возражал. Он вообще никогда не возражал. Работа стала его единственным смыслом, единственным оправданием его существования, а иначе зачем это всё?
Он стоял на коленях, приваривая очередную скобу к бетонному полу. Сварочная маска опущена, в ушах — монотонный гул трансформатора. Искры летели в стороны, прожигая в бетоне крошечные кратеры, но Эдвард не обращал на них внимания. Его руки двигались ровно, механически, без единой лишней задержки. Очки подсказывали угол наклона, силу тока, время прогрева. Он просто выполнял.
Первый сектор закончили к обеду. Другие рабочие, такие же безликие, в таких же комбинезонах, уже подключали сервера к системе охлаждения — толстые трубы с хладагентом, которые гудели низким басом. Электрики тянули кабели под сумасшедшим напряжением, и воздух вокруг пах озоном и нагретым металлом. Эдвард перешёл ко второму сектору. И третьему. Он не считал. Просто варил, пока очки не подали сигнал.
— Рабочая смена завершена. Рекомендуется собрать оборудование и проследовать к выходу.
Привычный голос, ровный, безэмоциональный. Эдвард доварил последний шов, отключил сварочник и начал собирать инструмент. Смотал провода, сложил маску в ящик, проверил карабины альпинистского снаряжения. Всё как всегда.
Но очки не погасли.
— В связи с ранним уходом обслуживающего персонала по настройке главного сервера вам назначена задача: скачать данные последнего резервного копирования для отладки. Пройдите к терминалу.
Эдвард моргнул. Это было необычно, но не настолько, чтобы вызвать вопросы. Иногда его действительно привлекали к другим задачам, когда сварочные работы заканчивались. Он пожал плечами и пошёл по стрелкам, которые высветились на полу — синие пунктирные линии вели его вглубь серверной, туда, где воздух был холоднее и тишина гуще.
Центральный терминал мерцал синеватым светом. Огромный, высотой в два человеческих роста, он напоминал надгробный памятник — монолитный, безликий, пугающий в своей неподвижности. Эдвард подошёл ближе, и очки потребовали подключения напрямую.
— Подключитесь к терминалу для передачи данных.
Он вытащил из очков гибкий оптоволоконный кабель и вставил его в разъём на панели. Экран перед глазами заполнился строками кода, папками, логами — бесконечной мешаниной символов, в которой он не понимал ровным счётом ничего. Час он просто стоял, уставившись в стену, пока система делала свою работу.
— Подключите внешний накопитель.
Из панели рядом выдвинулся чёрный прямоугольный блок — увесистый, с резиновыми вставками по бокам, размером с ладонь. Эдвард открыл заглушку, подключил кабель и снова замер. Ещё час. Тишина, только гул вентиляции и редкие щелчки серверов.
Наконец система оповестила о завершении.
— Вам предоставлен доступ к хранению внешнего накопителя. Сохраняйте его в своей комнате содержания до получения следующих инструкций.
Эдвард отсоединил кабель, и накопитель остался у него в руке. Тёплый, гладкий, странно тяжёлый. Он уже собирался убрать его в карман, когда голос в очках начал сбоить.
— Eme… rgency…
— Caution… Main frame at critical integrity…
— Firewall critically damaged…
— Proceed with… cau… tion…
Голос менял громкость, то затихая до шёпота, то взрываясь металлическим скрежетом. Строки на экране поплыли, размываясь в пятна. Эдвард замер, не понимая, что происходит. Он слышал, как иногда чипы замыкают от влаги или перегреваются — но такое было впервые. Сердце на мгновение сжалось. Ему стало страшно — непонятно, безотчётно, но страшно.
— Rebooting in 3… 2… 1…
Экран погас и загорелся снова — привычный интерфейс, привычные команды. Голос вернулся, ровный и спокойный, как ни в чём не бывало.
— Смена завершена. Рекомендуется собрать оборудование и проследовать к выходу.
Эдвард выдохнул. Он убрал накопитель в карман, вернулся к своему ящику, забрал оставшиеся вещи и вышел из серверной. Никаких мыслей. Только смутное беспокойство, которое он тут же подавил. Наверное, просто помехи. Бывает.
Ночью он проснулся не от визга будильника. Впервые за долгие годы его разбудил звук — тихий, настойчивый стук в дверь.
Эдвард сел на койке, сердце заколотилось быстрее. Стук повторился. Три удара. Коротких. Чётких. Он не понимал, кто это может быть. Курьер? Но курьеры никогда не стучали — они оставляли посылки в раздатчике. Может, ошибка системы?
Он подошёл к двери, повозился с замком и приоткрыл её. Свет из коридора ударил в глаза, и он зажмурился, прикрываясь ладонью. На пороге стоял мужчина — молодой, лет двадцати пяти, с небрежно заросшими светлыми волосами. На нём была простая куртка и джинсы. И — Эдвард заметил это не сразу — никаких очков. Просто глаза. Живые, усталые, но живые.
— Разрешите войти, — сказал парень. Голос был спокойным, почти ленивым, но он уже шагнул вперёд, вынуждая Эдварда отступить.
Комната погрузилась в полумрак — только тусклый свет от будильника подсвечивал силуэты. Эдвард стоял, глупо хлопая глазами, и не понимал, что от него хотят.
— Мне нужно, чтобы вы передали мне накопитель, — сказал парень, глядя на него с лёгким прищуром.
Эдвард молчал. Он смотрел на незнакомца и не мог связать двух слов. Без очков он чувствовал себя слепым и немым. И только сейчас он заметил странный разъём на затылке парня — металлический порт, вросший в кожу, с тусклым светодиодом по краю.
— Ты меня слышишь? — парень наклонил голову, и в его глазах мелькнула злоба. Он завёл руки за спину и медленно выдохнул, будто собирался с силами. — Ёбаный ты биомусор. Сука, дай мне эту ебаную хуйню в руки, или я тебе их переломаю к хуям.
Голос оставался спокойным, почти будничным. Как будто он просил передать соль. Но слова ударили по Эдварду, как пощёчина. Он опешил, заметался взглядом, но так и не сдвинулся с места.
— Ты такой жалкий кусок мяса, что без своих ебаных очков и пару слов связать не можешь, — парень усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Кусок говна. Задача: вернуть накопитель сотруднику правоохранительных органов, который сейчас находится перед вами. Как понял, пустышка безмозглая?
Эдвард замялся. Накопитель. Он вспомнил — тот блок, который он забрал из серверной. Он лежал под кроватью, в пластиковом контейнере для хранения. Эдвард ковыляюще шагнул к койке, нагнулся и достал его. Тёплый, всё ещё хранящий тепло от серверов. Он встал и протянул его парню.
Тот взял накопитель, покрутил в руках и коротко кивнул.
— Спасибо. Всего доброго. До свидания.
Он развернулся и вышел, прикрыв дверь почти бесшумно. Лёгкий хлопок — и тишина. Эдвард остался стоять посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. В голове — пустота. Он не понимал, что произошло. Зачем этот человек пришёл? Почему он был без очков? Что за порт у него в голове?
Ответов не было. Была только тишина и тяжесть в груди.
Парень, которого звали Юрий, быстро шёл по коридору общежития, переложив накопитель в сумку через плечо. Он вышел на улицу, и холодный ветер ударил в лицо. На парковке у здания его ждал не беспилотник — редкая в наши дни машина с двигателем внутреннего сгорания, урчащая низким басом. За рулём сидел мужчина лет пятидесяти с седой бородкой, которую он задумчиво поглаживал.
Юрий открыл дверь и плюхнулся на пассажирское сиденье, захлопнув за собой. Салон пах бензином, кожей и табаком — запахи, которые давно исчезли из массового обихода.
— Всё ништяк? — спросил водитель, повернув к нему голову.
— Да, вполне, — Юрий выдохнул и откинулся на спинку. — Чёрт, как же меня бесят эти тупоголовые марионетки. Ты бы знал, Витёк. Я ему говорю — дай накопитель. А он стоит, рот открыл, как рыба. Без своих очков — ноль без палочки.
Виктор усмехнулся, покачивая головой.
— Ох… Да, вполне понимаю. Да и ты, вижу, напряжён. Взломал систему крупнейшей корпорации, что бы её марионетка принесла тебе всё на блюдечке. Ты красавчик.
Виктор хмыкнул, щёлкнул ногтем по рулю и повернул ключ зажигания. Двигатель взревел, наполняя кабину вибрацией. — Кофе хочешь? Есть местечко по пути, нормальный автомат, не разбавленное дерьмо.
Юрий зевнул, прикрывая рот ладонью, и потёр глаза.
— Почему нет? Мне бы пару колёс анслипа запить, а то вырубает на ходу. Я, если честно, даже на секунду чуть не грохнулся, пока выходил. Сутки без сна дают о себе знать.
Виктор кивнул, пальцем ткнул в навигатор, и машина плавно выкатилась на полосу. Стеклопакет города проплывал за окном: бесконечные беспилотники вежливо перестраивались, уступая им дорогу, словно живой организм, подчиняющийся единому ритму.
Они заехали в придорожное кафе — стеклянную коробку, одиноко стоящую среди эстакад. Заказали два кофе из автомата, взяли картонные стаканчики и вышли на улицу. Юрий достал из кармана куртки пачку таблеток, выдавил две белые капсулы и проглотил их, запивая обжигающим напитком.
— Чёрт, ну и дорогую же штуку ты переводишь, — Виктор посмотрел на него с укоризной. — Надо хотя бы чередовать с обычным сном.
— Без этого нынче никак. Поиски идут тяжело— Юрий пожал плечами, и в его голосе послышалась усталость.
Виктор тяжело вздохнул и посмотрел в небо, перекрытое эстакадами.
Они сели обратно в машину. Виктор щёлкнул тумблером, и стёкла потемнели до полной черноты — салон погрузился в полумрак, освещаемый только тусклым дисплеем магнитолы.
— Доставай, — Виктор ёрзгнул на сиденье, устраиваясь поудобнее.
Юрий пошуршал в сумке и вытащил накопитель. Тот был увесистым — чувствовалась плотная начинка, металлический корпус. «Таким можно и убить, если приложить старание», — мелькнуло в голове. Он передал его Виктору.
Тот подключил накопитель к магнитоле, затем протянул тонкий оптоволоконный провод и воткнул себе в затылочный порт.
- Дай мне время. – Сказал виктор впитывая в себя тонны информации . Спустя время Виктор тяжело вздохнул и протянул Юрию другой конец кабеля и исподлобья, как будто голова его стала в разы тяжелее, спросил
— Готов? — спросил Виктор, глядя на него.
— Давай.
Юрий воткнул провод в свой разъём, и оба откинулись в креслах, закрывая глаза. Наступила тишина — только низкий гул двигателя и шум колёс, уносящих их в темноту.
Глава 5. Пробуждение
Страх. Отчаяние. Упадок. Всё это давило на меня тяжеленным грузом, как бетонная плита, придавившая грудь. Сон был похож на бред при тяжёлом заболевании — липкий, вязкий, полный чудовищных картин, которые сменяли друг друга с пугающей быстротой. Я проваливался в него снова и снова, как в трясину, которая затягивала меня по самую шею.
Под ногами — чёрный гравий, хрустящий, как перемолотые кости. А из самого пространства, из стен, из воздуха, из темноты на меня смотрели глаза. Сотни глаз. Они дёргались рывками, как у сломанных кукол, и каждый раз, когда я поворачивал голову, они смотрели на меня. Всегда на меня. И шёпот — случайные слова, обрывки фраз, которые я хотел забыть, но они возвращались снова и снова, шаг за шагом, вгрызаясь в память раскалёнными крючьями.
Отец. Мёртвый. Стеклянные глаза, смотрящие в никуда. Пинают за гаражами — мои руки сжимаются в кулаки, но я не могу двинуться, я просто стою и смотрю, как его тело сотрясается от ударов. Любимая девушка, та, что смеялась так звонко, гнюющую заживо под веществами, а я вижу это, и ничего не могу сделать. Мать. Она в приступе белой горячки открыла все газовые конфорки после выкидыша. Был взрыв. Дом сгорел дотла, и я помню запах гари, который преследует меня до сих пор. Чувство полного бессилия. Невозможность повлиять. Просто смотреть, как всё рушится, и не иметь права вмешаться.
Я шёл по этой стыдной, вязкой дороге, и ноги тонули в ней по щиколотку. Вдруг я услышал чужой голос — ровный, спокойный, совершенно чужеродный в этом аду.
«Почему ты чувствуешь взгляд в пустом пространстве? Когда ты долго подавляешь эмоции, твоё сознание на доли секунды генерирует эффект наблюдения».
Я поднял голову. Все глаза повернулись ко мне. Тысячи зрачков уставились на моё лицо, и я почувствовал, как внутри всё холодеет.
«Это мозг создаёт, чтобы тебе не было так одиноко в своих мыслях. Твой уровень стресса высок. Береги себя».
Голос замолк. Глаза закрылись — все до единого. И передо мной появилась дверь. Старая, деревянная, обмотанная толстыми ржавыми цепями, которые стягивали её с мерзким скрежетом. Я присмотрелся и увидел за ней… себя. Но не такого, каким я был сейчас. Того, другого, прикованного цепями за руки и ноги, измождённого, с впалыми щеками и пустыми глазами. Тот я поднял голову, и его губы зашевелились — он что-то говорил, но я не слышал ни звука. Потом он замолк и дико мне улыбнулся. Улыбка была широкой, неестественной, а из его глаз текли слёзы — тёплые, живые, такие непохожие на всё вокруг.
И тут я услышал звук. Сначала тихий — кто-то скрёбся за дверью, как голодный пёс. С каждой секундой звуков становилось больше. Они нарастали, множились, превращаясь в яростный рык, а потом — в оглушительный рёв, от которого вибрировали стены. Я отступил на шаг. Сердце билось где-то в горле. Нельзя. Ни в коем случае. Я очень этого боялся. Замки на двери становились всё туже, цепи стягивали её с треском сухого дерева и холодным лязгом металла, удерживая эту бешеную силу снаружи.
Всё постепенно становилось светлее. Ярче. Больше. Свет начал размывать края сна, стирать тени, и я почувствовал, как тяжесть начинает отпускать. Голова болела — тупо, ноюще, как после долгого похмелья. Глаза резало от каждого движения век. Но я понял: это был всего лишь сон.
Какое счастье, что этот кошмар закончился, хоть и ценой потерянного здоровья. Я почувствовал, как напряжение уходит из мышц, как дыхание становится глубже, как пульс замедляется.
И тут до меня дошло. Я лежу не на земле. Не на бетонном полу. Не среди мусора и грязи. Я лежу на чём-то мягком, тёплом, чистом. Пахло сушёными травами, деревом и чем-то неуловимо домашним, забытым. Я приоткрыл