Холодный туман стелился по земле, заползая в грязную, кое-как укрепленну корявыми палками яму, где сидел Павел. Промозглая осення хмарь пробиралась за поднятый воротник шинели, заставляя ежиться и то и дело дышать в кулак, согревая двханием окоченевшие руки и покрасневший от холода нос.

Эта яма на высте сто двадцать пять, иронично прозванная солдатами "вороньим гнездом", служила дальномерным пунктом их передовой батареи. Еще три недели назад назначить солдата наблюдателем в это гнездо было равносильно смертному приговору. Остинцы так плотно пристреляли свои минометы к этой позиции, что выносили гнездо со второго-третего залпа, едва только батарея начинала гвоздить их траншеи перед очередной атакой. А сейчас Павел просто мерз в этом гнезде - мерз и радовался про себя. Тихо-то как...

Привычное до зубной боли жужжание, похожее на гул шмеля, нарушило предрассветную тишину. Далекий звук мотора разрезал молочную пелену тумана, становясь все громче и басовитей. Остинский самолет-разведчик был пунктуален как всегда. Что бы не случилось - он каждое утро совершал круг почета над их позициями, чтобы вовремя доставить свежие фотографии в свой штаб. Раз шмель жужжит - значит совсем скоро рассвет.

Небо быстро светлело, розовеющая полоска облаков прогоняла свинцовую серость. Слабый, едва заметный утренний ветер потянул снизу - разгоняя туманную пелену, обнажая изрытую снярядами землю. Оттуда, с этой бесконечной грязной помойки, называемой "передовыми позициями" тянуло застарелой гарью и гнилью. Совсем недавно живые люди ютились там бок о бок с мертвыми, кое-как присыпанными. Сейчас же живые навсегда покинули этот мир мертвых. Залитые водой траншеи, змеящиеся в даль, до самого горизонта, были молчаливы и пусты.

Над брошенными позициями, высоко в небе, зависла гигантская фигура, лишь отдаленно напоминавшая человеческую. Первые рассветные лучи окрашивали в багряные цвета похожие на паруса громадные крылья, сверкали кровавыми всополохами на лезвии колоссального меча. Где-то недосягаемой в вышине, над увенчанным сияющим нимбом головой, кружила черная точка фоторазведчика, казавшегося крошечной мухой на фоне этого титана. В свой дальномер Павел отрешенно рассматривал сияющую неотмирным светом фигуру. Дистанция от его наблюдательного пункта до острия меча - казалось, готового вот-вот ударить в землю - была ровно тысяча метров.

Туманная пелена отступала все дальше, открывая взору изувеченную землю, перепутанные клубки колючей проволоки, искореженный остов гусеничной машины. Этим инженерным танком отчавяшиеся Остинцы пытались проложить гать для своей бронетехники, накатать дорогу через непролазные буераки траншей и воронок. Но на полпути этот тяжелый бронированный грейдер подорвался на мине. Этот раскуроченный и обгоревший остов был обозначен как "Ориентир №1" в таблице Павла. И сейчас возле "первого номера" его наметанный глаз различил каке-то копошение.

Рассмотрев в оптику ковыляющую фигуру, Павел невольно потянулся к стоящей рядом винтовке. Серая каска и серая шинель Остинца подняли в его душе самые глубинные чувства - страх и ненависть. Но винтовка осталась стоять где стояла - теперь от нее небыло никакого проку. С тех пор как в небе появилась эта странная фигура, боек лишь впустую клацал о капсюль патрона. Винтовка исправно стреляла в воздух, но направленная на живую цель она выдавла лишь осечки. Вот уже три недели как по всему фронту заткнулись пулеметы, замолчали орудия. Наступила тишина.

Остинец тежело ковылял по грязи - проваливаясь в рытвины, оскальзываясь на брустверах, цепляясь полами длинной шинели за обрывки колючей проволоки. Напрасно он крутил головой, пытаясь найти кого-то в этих траншеях. Последняя рота их полка, оставленная тут дежурить, вчера самовольно отошла в тыл. После братания со вчерашними врагами, после трех недель перемирия солдаты уже откровенно плевали на крики и брань лейтенанта. От их полка на здесь осталась только полковая артиллерия. И Павел был единственным солдатом на этом участке предовой.

- Ости! Эй! Сюда! - крикнул Павел, привстав и подняв руку.
- Рус! Рус! - обрадованно замахал руками солдатик - Бартер! Бартер!

В кулаке у остинца была зажата катронная коробочка с яркими надписями. Сигареты - хороший, годный товар. Их, с той стороны, никто не спешил отводить назад, а со снабжением стало совсем туго. Так что "ости" зачастили на эту сторону, меняя все что у них было на еду. Павел искренне радовался бардаку в своей армии. Наш бардак оказался лучше ихнего.

На осунуемся, грязном и небритом лице ости заиграла заискивающая улыбка, когда Павел извлек из своей сухарной сумки футновую банку консервов. Консервы были полная дрань, в сравнении с остинскими - полбанки развареной крупы да смальце с кусками щетинистой свиной шкурки. Но сейчас это была великая ценность. Пехотинцы меняли такую минимум на две пачки сигарет. Вот только у этого ости была всего одна. Глядя на голодный блеск в его глазах, Павел не стал жадничать.

- Баш на баш!
- Грациос! Гарциос!

Сиграетная пачка перекочевала Павлу, а банка консервов оказалась в цепких пальцах ости. Выудив откуда-то ложку, он заточенным концом принялся ковырять крышку. Как и у всех пехотинцев здесь, никакого ножа у него не оказалось. Когда все оружие отказало, светлые штабные головы с обеих сторон решили атаковать неприятеля в штыковую. Но и штыки, и ножи, и отточенные саперные лопатки рассыпались металлической стружкой при первом же ударе о живую плоть. Пару дней на поле боя шли потасовки стенка-на-стенку, в которых солдаты мутузили друг-друга кулаками, касками и всем что подвернется под руку - пока до офицеров не дошло что так вражеские позиции не захватить.

Вот и у этого пехотинца-ости под глазом красовался застарелый синяк, а из смертельного оружия осталась только заточенная ложка - и то только потому что он ей никого не пырял. Зато у артиллериста Павла на поясе висел штык-нож. Посмотрев на мучения бедолаги, он протянул штык ему. Уж этим-то иструментом остинец махом расправился с жестянкой, тут же с жадностью принявшись черпать ложкой сизую бурду.

Опустошив банку, он достал из-под полы фляжку и многозначительно побултыхал остатками. Вскоре в кружке Павла плескалось слабенькое кисловатое вино, а пехотинец, отлив чуть-чуть себе в мерку, старательно размачивал в вине выменянный ржаной сухарь. Иссосав его без остака, остинец пришел в самое благодушное расположение духа, и усевшись на край гнезда достал мятое письмо, принявшись читать его вслух. Павел ни черта не понимал из того что тот бормочет, но гадать было нечего. Ости с улыбкой размазывал грязным рукавом выступавшие слезы, и то и дело, оторвавшись от чтения, норвил сунуть под нос сушателю мутную женскую фотографию.

Вражеский солдат был, наверное, лет на десять старше Павла. А вот у него самого не нашлось письма от любимой женщины. У него был только один родной человека который его ждал. Достав сложенную страничку, Павел сам принялся читать вслух отрывки, своему ничего не понимающему, но притом самому благодарному слушателю.

"Здравствуй мой дорогой племянник."
"Рад что эта затянувшаяся война наконец подходит к концу."
"Как сообщают, наш Царь-Вседержитель и премьер-министр Остланда объявили перемирие."
"Надеюсь, что это удивительне явление поспособствует заключению вечного мира."
"Спешу рассказать что я и сам стал свидетелем события необъяснимой природы."
"На последней охоте мое ружье отказало стрелять."
"Но что самое поразительное, зверь сам подошел ко мне, и обнюхав ружье, мирно удалился."

- Такие дела, брат.

Павел свернул письмо и убрал его за пазуху. А ости, шмыгнув и утерев нос рукавом, с торжествующим видом указал ввысь, на громадную крылатую фигуру.

- Грациос Джисус!