Они напали, когда до свободы оставался последний шаг.
Своих тюремщиков я обманул без особого труда. Последнего, который ходил за мной по пятам и отказывался отстать хоть на минуту, пришлось оглушить. Я оставил тело в уборной и выбрался на улицу.
Получилось! Получилось!
Радость захлёстывала меня, и я не сразу заметил мордоворота, шедшего ко мне.
А второго, который подобрался со спины, не увидел вовсе.
Первому врезать я успел. Затем висок взорвался болью, от которой померкло в глазах.
Следующие недели превратились в нескончаемый кошмар.
***
Сознание возвращалось неохотно, в отличие от боли. Та навалилась сразу — промчалась по телу огненной волной, сдавила грудь, как обручем, мешая вдохнуть. Пересилив судороги, я втянул воздух.
В ноздри ворвался непривычный запах: вместо въедливой вони давно не мытого тела и кисловатого запаха мочи — медицинская стерильность.
В сломанном носу засвербело. Жутко захотелось чихнуть, но я сдержался; знал, что вновь скрутит. Пошевелился, пробуя на прочность наручники.
Что-то новенькое: металл не холодил разбитые прошлыми попытками запястья. Вместо жесткого пыточного кресла спина чувствовала тепло и мягкость. Я не сидел, прикованный к пыточному креслу, — полулежал. И лежать было… уютно?
Неужели галлюцинации? Фантазии о том, как меня чудесным образом вырвали из лап похитителей?
Хлопнула дверь — незнакомо, иначе, чем в пыточной камере. Там она скрипела протяжно и угрожающе, обещая долгие часы мучений. Здесь — мягко, едва слышно.
— Меня заверяли, что он уже очнулся.
Отец!
В обманчиво-мягком баритоне скрывались железные нотки. Как всегда. Я представил, как он смеряет провинившегося своим фирменным льдистым взглядом — сверху внизу. И рост тут не играл никакой роли. Рядом с отцом другие люди казались незначительными.
Стальная интонация — верный признак, что он в ярости.
Какая нелепость. Из всех галлюцинаций, которые способен породить умирающий мозг, я вижу отца. Даже на пороге смерти он преследует меня — и недоволен. Горькая ирония, не правда ли?
Я попытался улыбнуться. Ожидаемо не вышло. В последний заход палачи вплотную занялись лицом; не уверен даже, что остались губы.
Жгучая боль расцвела в закоулках черепа яркими звёздами. На мгновение почудилось, что в больничный воздух прокрался аромат цветочных духов. Такими пользовалась мачеха, любившая сообщать о своём появлении заранее — и надолго оставлять след присутствия в комнате.
Мачеха? Неужели меня всё-таки нашли?
— Он не выглядит живым, — а вот и подтверждение, её голос. Сквозь фальшивую озабоченность прорывается брезгливость. Она редко даёт себе труд притворяться лучше, когда речь заходит обо мне. Даже в присутствии отца.
В горле запершило. Обсуждают меня так, будто уже списали со счетов! В груди словно вспыхнуло солнце — прокатилось обжигающим жаром по позвоночнику и лопнуло у основания шеи. Раздражение слилось с болью, столь сильной, что я едва не потерял сознание. Лишь отточенная годами привычка не отступать спасла от позорного обморока.
Не слушались даже мышцы лица, а уж повернуть голову или заговорить — и думать без толку.
Во рту появился знакомый железный привкус, в висках зашумело. Я пересчитал языком остатки зубов во рту. Это помогло сосредоточиться.
— П-п-послушайте, его состояние ещё нестабильно, он пришёл в себя совсем недавно. Любое потрясение может стать фатальным. То, что он в сознании, не означает, что… — новый голос, неизвестный, с примесью страха.
— Я не вырастил слабака.
С этим утверждением я бы поспорил — точнее, с той его частью, что касалась непосредственного участия отца.
На мой взгляд, всё его воспитание ограничивалось тем, что он вводил всё новые и новые запреты. Я же упорно отказывался идти по его стопам и срывал планы, призванные сломить мой дух и вылепить из меня его точную копию.
После очередной выходки отец поместил меня под домашний арест — до той поры, пока в моей голове не проявят себя зачатки разума, как он выразился. Сомнительная законность предприятия его не остановила: у него в избытке водились деньги, и он мог позволить себе куда большее, чем держать одного человека под пристальным наблюдением.
Разумеется, я сбежал. Воспользовался тем, что мне предоставили определённую свободу во время подготовки к художественной выставке.
Но побег закончился печально. Из лап охранников я угодил прямиком к похитителям.
Я решил открыть глаза — вернее, глаз. Второй, левый, выжгли целую вечность назад. Или же вчера?.. Чувство времени ускользнуло вместе с первым отрубленным пальцем.
Глаз нещадно резануло. В сыром подвале с парой тусклых фонарей легко отвыкнуть от нормального освещения. А тут — стройный рядок длинных ламп и чистый выбеленный потолок.
Головная часть больничной койки была приподнята, так что я имел неплохой вид на остаток тела. Левая нога заканчивалась стыдливым скруглением вместо ступни. Правая была ещё короче — обрубок, начинавшийся чуть ниже колена. От рук осталось и того меньше. Меня снова начала пробирать злость.
Первое, что сделали похитители, заполучив меня, — изувечили пальцы. Словно в насмешку над моими устремлениями. Над моей любовью к живописи. Над тем, как я отвоевал своё увлечение от отца, который считал его глупостью.
Шевеление левее. Я скосил взгляд. В глазницу будто битого стекла сыпанули, но я увидел его. Отец смотрел серьёзно и молча. На прежде гладком лбу прорезались вертикальные морщины. Не у одного меня выдалась тяжёлая неделька.
Отец чуть смягчил властный изгиб губ. На его языке это означало улыбку.
— Не сомневался в тебе. Доктор, Андрею надо побыть наедине с семьёй.
— Но… — вяло откликнулся тот же боязливый голос.
Отец приподнял бровь, и этого оказалось достаточно. Послышались семенящие шаги, на мгновение в палату ворвался коридорный гул.
— Дорогой, так ли нужно тревожить Андрея? Он пережил чудовищное испытание, и если ему не дать покоя… — К койке подступила мачеха, избегая смотреть на меня.
— Я не интересовался твоим мнением, Диана, — рубанул ладонью отец. — Он должен знать, что всех причастных к похищению найдут. Это я ему обещаю.
Мачеха нахмурилась: не понравилось, что её грубо оборвали. Однако открыто не возмутилась. Привыкла терпеть.
Я привычно отыскал второе дно в его словах. Отец имел в виду, что не отказывается от меня, пусть я превратился в инвалида. Он по-прежнему намеревался сделать меня своим наследником. Иначе говоря, своей полной копией. Я могу быть безногим, беззубым, одноглазым калекой — для него это не имеет значения.
До чего трогательная забота. Я прослезился бы, если бы не понимал, что он руководствуется вовсе не любовью. Для него я — инвестиция, с которой во что бы то ни стало намерены снять дивиденды. Теперь сделать это ещё проще, горько подумал я. Калека далеко не убежит.
— Не переживай, братишка, мы отыщем этих мерзавцев. Поверь, они заплатят за каждую секунду, что ты провёл у них! — В поле зрения попала сводная сестра, Виктория. Она воздела кулачок в клятвенном жесте. — А ты непременно поправишься. С тобой будут работать лучшие специалисты, на протезы тоже не поскупились. Будешь рисовать лучше прежнего!
Отец смерил её мрачным взглядом.
Зря она встряла.
Виктория захлопнула рот и нарочито повесила голову, демонстрируя истое покаяние. Впрочем, вскоре она не выдержала и озорно улыбнулась. Вика была оптимисткой по жизни. Кроме того, в отличие от меня, её действительно интересовал семейный бизнес: она была прилежным исполнителем, хотя ей недоставало смекалки. Возможно, поэтому отец не выбрал её в качестве наследника.
Мысль о том, что вскоре палачи испытают излюбленные приёмчики на своей шкуре, была приятна.
Вскоре семейный визит завершился. Отец сказал всё, что хотел, присутствующие услышали и сделали выводы. Для того-то он их и приволок — показать, что ни на йоту не отступил от желания сделать меня своим клоном.
Со мной остались давние знакомые — скука и боль. Боль хорошо боролась со скукой, однако вскоре их противостояние закончила медсестра. Она поставила укол, от которого по венам разлилась успокаивающая прохлада, и сменила опустевшие пакеты. Закончив проверять попискивающие аппараты, она ушла.
Сон не приходил. Я так долго спал урывками, в вечном ожидании новой пытки, что никак не мог привыкнуть к тому, что всё позади.
Чтобы расслабиться, я проделал комплекс дыхательных упражнений. Их я освоил, обучаясь в детстве у инструктора по боевым искусствам, которого нанял отец. Правда, к занятиям быстро подключилась Вика.
К дракам душа не лежала, но приходилось заниматься, чтобы не давать сестре вытирать собой маты. А уж она-то была замотивирована подать себя с лучшей стороны. Выслуживалась перед отцом.
Постепенно я научился видеть в тренировках плюсы. Занятия поддерживали тело в форме. К тому же благодаря различным ментальным трюкам и медитациям получалось до определённой меры гасить боль. Я выдержал изнурительные пытки не в последнюю очередь благодаря им.
Сознание очистилось, однако успокоить сердце я не смог. Напротив, оно заколотилось чаще, надрывнее. Его стремительное биение принесло тяжёлые мысли.
Когда я только увидел отца, то понадеялся, что он махнёт на меня рукой. Оплатит лечение и забудет, как о неудачном проекте. Займётся выращиванием мозгов в Вике и оставит искалеченного сына в покое.
Но вместо этого я лишился последнего шанса зажить собственной жизнью. Бороться с железной волей отца было сложно и тогда, когда я был полностью здоров. Но теперь?..
Теперь я инвалид. И речь не только о руках. Позвоночник похитители тоже перебили. Но для чего им превращать меня в кусок отбивной? Неужели один из конкурентов отца вздумал проявить характер? Странно, они давно сидели тише воды, ниже травы.
Сердце билось всё быстрее.
Я забеспокоился. От конской дозы обезболивающих я должен был растечься безвольной медузой в гипсовом гробу. Откуда тогда пот, откуда тяжёлое, прерывистое дыхание? Я судорожно глотнул горячего воздуха.
Почему аппараты у койки не реагируют на приступ? Ради чего их здесь выставили? Для красоты?
Хлопнула дверь. У изголовья кровати возникла Виктория, щурившаяся, как довольная кошка. Я хотел крикнуть ей, чтобы позвала на помощь, однако губы не шевельнулись.
Как мне до неё достучаться?
Я лихорадочно заморгал, однако она лишь криво усмехнулась.
А для чего она вернулась?
От этой мысли жар на мгновение спал, сменившись холодком подозрения.
— Андрей-Андрей, — цокнула Вика. — Никогда тебя не понимала. Почему ты сопротивляешься? Ради чего отказываешься от богатства, влияния и силы, которые тебе буквально всучивают? Умоляют, разве что на колени не встают, чтобы ты их принял. А ты кусаешь руку, которую тебе раз за разом протягивают. Ранишь тех, кто тебя любит и о тебе заботится.
Она осуждающе покачала головой. Было видно, что она верит в то, что говорит. Искренне считает, что золотая клетка, уготованная мне, — наилучшее, что могло со мной случиться.
— Папа перевернул город вверх дном. Поднял многих важных людей, затребовав с них старые долги. Задействовал связи, которые держал на чёрный день. И всё это он проделал для того, чтобы вытащить тебя. А ты… Уверен, ты даже благодарности не испытываешь. Не ценишь его усилий.
Виктория всегда называла отца со с почтительным придыханием — папа, когда мы были наедине. Для сестры отец был фигурой, достойной преклонения. Идолом, который вытащил её с Дианой из болота рутинной повседневности и вознёс на вершину Олимпа, где обитали утопающие в роскоши воры и бандиты.
Этим он заработал любовь сестры, но та стеснялась проявлять рабскую преданность при отце. Полагала, будто он сочтёт её признания попыткой польстить, фальшивым подхалимством. Но я не сомневался, что Вика готова закрыть своей грудью отца, если в него выстрелят.
Вика всю жизнь добивалась, чтобы отец признал её как свою, стремилась обогнать меня во всём. Отлично зная его отношение к женщинам на руководящих ролях, она коротко стриглась и косила под парня — манерами и грубоватой речью.
Она не плакала, когда ей на спаррингах прилетало в нос. Победно смеялась, если её удары попадали в цель. Старалась перепить меня на каждой вечеринке, а затем проводила остаток ночи в обнимку с унитазом.
Её существование было подчинено единственной цели — сделать так, чтобы отец заметил её. Возвысил. Признал своей правой рукой. Не ради денег, деньги имели для Вики весьма опосредованное значение. Они радовали её, потому что означали власть для отца.
Я считал попытки сестры выслужиться нелепыми, а её саму — чудачкой, но безобидной. Пускай с мачехой не заладилось, но к Вике я всегда испытывал симпатию, замешанную на жалости. В глубине души я знал, что отец никогда не признает её полноценным членом семьи. Виктория была не его крови — да ещё и женщиной. Вика же не понимала этого, а у меня недоставало чёрствости сказать ей об этом напрямую.
— Я думала, наёмникам хватит времени, чтобы закончить с тобой. Упомянула, чтобы не торопились. Тебя должны были разобрать на крошечные кусочки, последовательно и методично, начиная с рук. Сотворить немой, слепой и глухой обрубок, который проведёт остаток дней в кромешной тьме. Чтобы ты прочувствовал, как сильно ошибался, отвергая благосклонность папы. Он видел в тебе потенциал, видел, что если ты постараешься, то с лёгкостью превзойдёшь его…
Её лицо исказилось от злобы и зависти.
— Почему?! Почему?! Почему тебе всё так легко даётся! Он никогда не хвалил меня так, как хвалил тебя!
По коже пробежал озноб. А я-то думал, что после пыток меня уже ничем не пронять.
— Да, тебя обнаружили раньше срока. Пришлось лично ехать на место и убирать исполнителей. Они могли рассказать слишком многое. Жаль, не успели обработать тебя до конца, превратить в слепоглухой обрубок! И самое обидное, что папа не отказался от тебя. Он решил, что ты станешь его замом, даже если подписывать документов будешь ручкой во рту. Это было обидно, так обидно… Хорошо, что мама нашла выход.
Вика улыбнулась — отстранённой улыбкой человека, погружённого в собственные фантазии.
— Она оповестила нужных людей в больнице. Так что у тебя, братец, всплывёт осложнение. И его не заметят из-за неисправности в оборудовании. Как обидно! И когда тебя обнаружат при смерти, повезут в реанимацию… жаль, что я не буду присутствовать… Врачи не успеют спасти бедного, бедного Андрея.
Мачеха, вероятно, решила, что Вика задумала сама забраться на вершину. Ей и в дурном сне не могло привидеться, что дочь руководствуется не банальной жадностью, а извращённой любовью. Вот Диана и устроила похищение.
Наверняка на смену моей охраны в тот день вышли люди, преданные только ей.
В груди разгорался пожар ярости. Я пристально смотрел на Вику. Она фыркнула:
— Не плачь. Ты сам выбрал свою судьбу. Никто не заставлял тебя идти против воли папы.
Плакать? Я?! Ни за что!
Проиграть даже не отцу, а сумасшедшей дуре.
Зрение поплыло. Полоски ламп смешались в одну искрящуюся круговерть, утянули за собой потолок, койка и гипс слились в расплывчатое цветное пятно, и я почувствовал, что меня что-то тянет вниз, будто я тонул, а пропасть подбиралась ближе, и жар в сердце стал нестерпимым, растёкся по телу, и ни одна медитация его уже не погасит…
Я никогда не задумывался о втором шансе. Но сейчас я верил, страстно желал верить, что на другой стороне — в раю, аду или следующей жизни — я никому не отдам свою свободу.
Лишь бы не пустота.
Я не хочу в пустоту, не хочу исчезать, не хочу исчезать, не хочу исчез…
Моё желание исполнилось.

Но не так, как я думал.