— ... и хлеб обязательно свежий проси, Апелиус! Не абы какой, не вчерашний, и тем более не те сухари, что он обычно своим псам и курам кидает, а самый свежий! — наказала мать. — А то знаю — и мальцов надурить горазд наш трактирщик, и взрослым головы заморочит, чтобы в прибытке остаться.
Вручив два медяка, мама открыла дверь дома, провожая меня на улицу. Я уныло кивнул и вышел из дома в летнюю жару.
Солнце стояло в зените и жгло немилосердно. Если вчера еще ходили тучи и накрапывал дождик, то теперь лето решило показать себя во всем великолепии.
В лицо ударил порыв горячего ветра, бросая пыль с дороги, и я поморщился. А потом — медленно направился к калитке. Дотянулся до веревочной петли, что находилась на уровне моих глаз, снял ее со столба и отпер калитку, потом так же медленно закрыл.
Тащиться через половину деревни не хотелось — ни за хлебом, ни за чем-либо еще. Наверняка встречу сынков купца, которые начнут докапываться до меня и снова вываляют в пыли. Хотел бы я дать им отпор, но мне всего пять, а им — семь. Вот за карасями я бы сходил — как раз на нерест идут, но пока не принесу хлеб, мама на речку не отпустит.
Я шел по узкой деревенской улице, которую я знал столь же хорошо, как и свои карманы, и уныло смотрел по сторонам. Окружающие картины не располагали к веселью: вон там пес забился в будку и сидит, не высовываясь — даже собака не хочет изнывать от жары. Тени деревьев танцевали на живописной деревенской улице, но мне не было дела до их плясок. Я думал лишь о том, как сильно я не люблю жару.
Желание побыстрее оказаться в прохладе трактира подстегнуло меня — я пошел быстрее, уже не оглядываясь и не присматриваясь, маячат ли где поблизости две фигуры.
Проходя мимо цветника тетушки Аглаи, я почувствовал запах свежих цветов. Проходя мимо остова горевшего дома, который не смогли вовремя затушить, я услышал задорные крики — группа пацанов и девчонок играла на пепелище, вазюкаясь в грязи и углях. Как всегда, вернутся домой грязными и получат нагоняй.
Тем не менее, проходя мимо, я перешел на бег. Увидят меня — позовут к себе, а мне некогда сейчас. Да и Китос с Дрейком могут быть там, а хуже, чем валяние меня в пыли, может быть только валяние меня в пыли на глазах других.
До трактира добрался до приключений. Возле него не было ребят постарше — настоящих взрослых, от четырнадцати лет и старше. Обычно они крутились у трактира, когда в деревне останавливались проезжие купцы или приключенцы — выжидали, что можно стащить. На меня и на прочих "недорослей", как они нас называли, взрослые пацаны обычно не обращали внимания, и равнодушное отношение — лучшее, что они могли сделать для нас.
Я потянул на себя тяжелую дверь. Зал поприветствовал меня неприятным запахом кислого хлеба и хмеля: здесь варят пиво, ставят брагу и пекут хлеб, потому запах кислятины, а вечерами и подгорелого мяса, крепкий, настоявшийся. А еще иногда тут останавливаются авантюристы — взрослые и интересные собеседники, которые знают кучу историй, но мать не разрешает бегать смотреть на них, отвлекать "серьезных людей и нелюдей".
Сейчас зал был пуст, потому я сразу направился к стойке.
— Чего тебе? — неприветливо буркнул трактирщик — дядька в фартуке, высокий и коренастый, с посаженной прямо на плечи головой. Похожий на мелкого тролля, как говорят все в селе.
— Мама попросила взять свежий хлеб, — ответил я, не спеша выкладывать медь на стойку.
Мужчина обернулся грузно, всем корпусом, и направился на кухню. Несмотря на подбитые металлом каблуки сапогов, шагал он аккуратно, не топоча, только вот крепкие доски пола все равно скрипели под подошвами.
Спустя пол минуты трактирщик вынес огромный — с мою руку — каравай. Я коснулся ржаного бока. Хлеб горячий, легко проминается внутрь — только из печи!
Дядька внимательно наблюдал за мной. Я выудил из кармана монеты и положил на столешницу. Трактирщик, не глядя, смахнул медь в карман фартука.
Обратно пришлось идти не напрямик, а через длинную улицу, в обход. Вовремя заметил толстого Китоса — тот стоял у дома погорельцев, и смотрел на ребятню, задумчиво оттопырив губу. Где Китос, там и его брат. А где эти двое, там мне лучше не появляться.
Я прошел мимо самого большого в деревне дома — дома старосты, прошел мимо домов незнакомых мне стариков, немного пробежался по пыли косого проулка и попал на нашу с мамой улицу. Купцовы сынки позади, на меня не кинулся никакой пес, пытаясь отнять хлеб, а значит, все хорошо.
Я скосил глаза, наблюдая за соседом. Угрюмый неразговорчивый старик, от пронзительного и недоброго взгляда которого у меня постоянно по коже бегут мурашки, сейчас трудился во дворе — зачем-то убрал лопатой землю от крыльца до калитки, углубившись в три моих ладони, а теперь — укладывал туда плоские камни. Как будто кому-то не плевать, какая у него дорожка.
Сосед почувствовал взгляд и закрутил головой. Я пригнулся и прошмыгнул до калитки родного дома.
— Мама! Я хлеб принес! — крикнул я, зайдя в прохладу дома.
Ответа нет, значит, она на огороде — пропадает там с утра до ночи. Хотя нет: с утра она встает и доит корову, выгоняет ее за ограду, где животное в компании таких же буренок ожидает пастуха. А уже потом мама уходит на огород и проводит там весь день, пропалывая, окучивая и поливая растения. Мы — не купцы, не охотники, и важным профессиям не научены. Зимой нас будут кормить лишь проданные по осени овощи.
Я поставил каравай на стол и выдохнул. Ну все, помог маме, теперь можно и свои планы осуществить. Что я там собирался сделать, карасей потягать?
Мама нашлась на огороде — сидя на перевернутом деревянном ведре, она пропалывала помидоры. Я остановился, наблюдая, как загорелые грубые руки аккуратно отгибают в сторону кустик за кустиком и выщипывают настолько мелкую траву, что ею и гуси побрезговали бы. Для всех остальных наш участок был чист от травы. Но не для мамы.
— Мам, можно на речку сходить? За карасями.
Она долго не отвечала, а я переминался с ноги на ногу. Не разрешит — придется оставаться дома, а дома — скучно. Разве что играть деревянными фигурками, затертыми от долгих игр. То ли дело — речка, прохлада...
— За карасями? — вздохнула она наконец.
— Ну, да. Мы их потом в сметане можем приготовить, как ты любишь. Ты же любишь, да?
Мама выпрямилась и обернулась ко мне. От уголков ее глаз тянулись морщинки. В глаза бросился мамин выцветший платок, на котором когда-то был узор в красный горошек. Теперь горошек выгорел от солнца, вылинял в многочисленных стирках и почти сливался с остальной серой тканью.
Мама вздохнула, улыбнулась широкой улыбкой, которую я так люблю, но никогда не скажу — смущаюсь, и качнула головой:
— Ну что же, иди. Кто же откажется от карасей в сметане?
— Ура! Спасибо!
Я помчался домой, за плетеным садком, а потом промчался мимо мамы, по тропинке меж грядок добежал до конца огорода и нырнул в щель между палок плетеного забора. На месте прорехи раньше тоже была палка, но я ее расшатал и выдернул, чтобы срезать путь до реки. Вон, лежит в траве, поблескивая влажным боком. Будь у нас забор как у богачей — из камня, или хотя бы доски гвоздями прибиты, такого бы не получилось. А будь дома мужик, как вздыхали мамины подруги, он бы все наладил.
Отец нас бросил, когда мне было два года. Вроде бы все случилось три с половиной года назад, и я должен все помнить, но почему-то, сколько не силюсь, выудить из памяти внешность отца не могу. Мы с мамой ни разу о нем не говорили: на вопросы она отмалчивается. Даже то, что он нас бросил, я узнал из разговоров мамы с малочисленными подругами, когда они собирались у нас дома по вечерам и поднимали взрослые темы, считая, что я уже сплю.
Жили мы на самой окраине. Бег по извилистой тропинке и теплый ветер, веющий в лицо, вымели из головы все мысли. Я добежал до обрыва, остановился и прислушался — не бежит ли кто за мной. Почему вообще меня невзлюбили и постоянно задирают купцовы сыновья? Они и рыбу могут отобрать, и меня повалять по грязи. Сильно не бьют, но все равно обидно.
Не услышав посторонних шумов, я разогнался и помчался по вытоптанной тропинке вниз, к реке, задевая локтями высокую траву, растущую по обе стороны тропы.
У самого берега притормозил и перешел на шаг. Здесь обычно и купались: разбегались по песку, делали пару шагов по воде и прыгали в глубину. Берег здесь был резкий, обрывистый — в пяти шагах и взрослый не достал бы дна ногами, не погрузившись с головой. Я же соваться в воду не стал — холодная. Через неделю вода прогреется и можно будет купаться, но пока меня ждут другие дела.
Я пошел вверх по течению, и спустя двадцать минут добрел до места, где речка разливалась вширь и резко мелела. Глубина здесь была — мне едва ли по колено. Карасей можно ловить руками, пока они идут вверх по течению на нерест — рыба забивается под камни, откуда ее можно с легкостью достать и кинуть в садок, или блестит чешуей, идя вверх. В этом случае ее можно догнать и схватить.
Спустя полчаса поисков я сдался. За это время я не нашел ни одного карася. Хотя нет, одного нашел — рыба забилась глубоко под тяжелый камень, а выбраться не смогла. Я достал из-под камня ее белесый трупик, кинул тот в воду и брезгливо вытер ладонь о закатанные выше колен штаны.
Рыбалка не удалась. Жаль... Удочка стоит больших денег, как и сети. Невод нужно уметь плести. Если знать, как, можно сделать мардушу, но ощущения, когда хватаешь рыбу голыми руками, рыбалка на мардушу не обеспечит. Да и не знаю я всех деталей, как ее делать. Здесь либо упросить кого из взрослых, чтобы научили, либо стащить чьи-то снасти. Но за второе здорово прилетит сперва от хозяина, а потом и от мамы, а знакомых взрослых, чей опыт можно перенять, у меня нет...
В расстроенных чувствах я побрел домой: поднялся на бугор, и зашагал прямо по траве вдоль реки.
Справа от меня находилось пшеничное поле, принадлежащее купцу, отцу Дрейка и Китоса. От взрослых я слышал, что крестьяне двести с лишним лет назад отвоевывали эти земли под посевы у лесов. Мол, именно здесь тогда находилась граница диких земель, и здесь стояли пограничные крепости, в которых служили королевские войска и даже авантюристы. Не знаю, так было ли это так, как говорят, но теперь у нас от лесов остались мелкие рощицы, а вот самих лесов, прям древних, с большими елками и соснами, здесь нет. Говорят, дикий лес начинается за пару деревень от нас. Рассказывают, что оттуда приходит всякое, но если и нападает, то на лесорубов или ближайшие деревеньки.
У нас в окрестностях спокойно, а вот раньше, по рассказам мамы, детей за пределы деревни не выпускали — даже взрослые ходили по двое-трое, из-за гоблинов, шнырявших по полям. Потом все логовища гоблинов нашли и зачистили команды авантюристов, и жить стало совсем скучно. Ну, то есть — спокойно. Я бы не испугался гоблинов, конечно. Я бы и тогда, в давние времена, до реки один ходил бы. И даже дальше ходил, до самой мельницы, где по рассказам взрослых, происходит что-то нехорошее. Нечистая сила летает внутри мельницы, и помогает жерновам крутиться.
До дома решил добежать, но через траву приходилось проламываться — та хватала за брюки и босые лодыжки, мешала, и пока я добежал до тропинки, весь вспотел и запыхался, потому возле знакомой изгороди перешел на шаг. А потом и вовсе остановился, усмотрев большой муравейник в десятке шагов от тропы. И пошел к нему. На ходу отломил веточку ивы, очистил ее от коры и сунул в муравейник. Муравьи глупые, они будут кусать ветку, и от этого она потом будет кислая.
Я провозился минуту, успев основательно потыкать в муравейник веткой, и поплясать на месте, стряхивая муравьев с лодыжек... а потом меня рвануло вверх за рубашку! Я коротко вскрикнул от ужаса, когда какая-то сила оторвала меня от земли. Ветхая рубашонка жалобно затрещала, но выдержала.
Я не знал, что мне делать! Ноги болтаются в воздухе, ворот рубахи душит... Я скосил глаза на человека, который поднял меня за ворот рубахи. Старик, живущий по соседству!
Он был действительно ужасен. Морщинистое, обвисшее лицо находилось совсем рядом с моим, взгляд немигающих, безумных глаз, казалось, вонзался в мою душу.
— Почто живых существ тиранишь?! — зло, с каким-то змеиным шипением спросил дед. — Сперва муравьи, потом собаки, а следом и люди? А если к тебе кто посильнее так же отнесется?!
Узловатые пальцы крепко держали одежду, но не меня, потому я поднял руки и выскользнул из рубахи. Едва ноги коснулись земли, я бросился прочь. Обернулся через десяток шагов, чтобы убедиться, что старик не бежит за мной следом, а остановился через добрых полсотни.
Старик все это время стоял, держа рубашку корявыми пальцами. И тогда меня догнал повторный испуг. Не станет ли эта ситуация хуже? Отдаст ли он рубаху, или в отместку за муравейник заберет ее себе и спрячет у себя дома?
Дед тяжело оборачивается и идет в сторону своего дома. Рубаха летит на тропинку, хотя я на месте жуткого старика кинул бы ее на муравейник или забрал к себе.
Иду домой, ощупывая саднящее горло. Наверное, на шее теперь красная полоса. Чтобы мама не спросила, где это я так, нудно придумать историю. Например, зацепился воротом за ограду, пока лез. Звучит правдиво? Да.

Я сижу на ковре в нашей с мамой комнате, играя деревянными фигурками. Мама на кухне. Все хорошо, все как раньше, но меня не отпускает странная тревога. Тревога все нарастает, я откладываю игрушки и вдруг слышу с кухни звон разбившегося стекла. Я бегу туда и вижу руку великана, огромную, как старый дуб. Но самое страшное, что он держит в кулаке маму, мою маму! Она пронзительно плачет, смотри на меня и тянет ко мне руки. Я кричу, отчаянно бросаюсь к ней, пытаюсь удержать ее, но великан слишком быстр и силен.
И тут же, внезапно, бьется стекло сзади меня. Вторая огромная рука хватает меня и тоже тащит в окно. Надрывно кричу от ужаса. Темнота, сильный ветер, дождь, хлещущий меня по лицу, смешивающийся со слезами и кровожадные вопли гиганта — все смешивается в одно.

Когда я проснулся в поту и слезах, я понял, что нахожусь в своей постели, в нашей комнате. Однако страшная картина сна крутилась перед глазами, как повторяющийся мираж: я видел разбитое окно, маму, уносимую огромным созданием, и ощущал внутри себя леденящий ужас, который хотел вырваться из меня вслед за криком.
Мама спала — к счастью, я не разбудил ее из-за кошмара. Я долго плакал, уткнувшись в подушку — не мог перестать. Ни одна мысль не могла помочь мне успокоиться или забыть об этом кошмаре. И я каким-то образом знал, что он потревожит меня еще ни раз. Уже тогда я понимал: невозможность противопоставить что-то такому громадному существу превратилась в мой детский страх. Хотя нет, не страх: всеобъемлющий детский ужас.