Она лежала на скамье, покрытой зеленой облупленной краской, да мечтательно смотрела в небесную серость. От холода болели кости, и Лера представяла, как призрачные руки проходят свозь ее кожу и медленно сдавливают кости, потом отпускают, поднимаются к лицу и покрывают его своими морозными ладонями, после которых остается красный румянец на щеках.

Лере нравились призраки, у нее их было много, и с каждым одна общалась в такие немые моменты. Весь мир преображался в их прозрачные копии, и каждый предмет да случайный знак нежно улыбались ей, да наблюдали глазами, бывшими когда-то живыми. Средоточием же всех этих душ было небо. Особенно такое серое да гнусное. Оттуда они ее навещали, и туда возвращались.

Она ласково шептала их имена в воздух, как бы убаюкивая и утешая. А отпускала их понимающим молчанием, а потом развевала эти призрачные чары длительным, тупым взглядом в воздушную пустоту. Только так получалось у нее выразить любовь, которую она хранила о них в себе.

Лере подумалось, что почему-то летом ей приятнее ночь, а зимой — день. Она заключила, что общим знаменателем тут приходится любовь к холоду бесконечной пустоты. Звучит, конечно, пафосно, но вы послушайте и возможно, обнаружите в себе подобные чувства. Вот, например, летней ночью небо космично — меж светом звезд зияют черные пустоты, и складывается впечатление, что если бы ты оказался там, в этом темном да блестящем космосе — тебя бы нежно обколакивал звездный холод, ясный как зимний день, и убаюкивающий, как летняя ночь. Холод этот, как покрытая инеем красная рябина, найденная в морозное утро — трогательный, родной и уютный, знакомый с рождения. И непонятно, откуда взялись эти воспоминания, откуда знаешь ты это космическое и близкое душе чувство. И тебя ведет это желание вспомнить, ведет по дороге, самой прекрасной из всех — к себе.