У меня нет рта.
В иной ситуации мысль показалась бы абсурдной.
Но не сейчас.
Я стоял по щиколотку в тёплой воде, над которой курился редкий туман. Отражение в ней показывало омерзительного монстра, один вид которого мог лишить неподготовленного человека рассудка. Хаотичная мешанина из уродливых щупалец и наростов привела бы в ужас самых гадких Босховских демонов.
Неужели я попал в ад?
Меня захлестнуло отвращение столь сильное, что я пнул водную гладь, лишь бы не видеть чудовища в ней. Это стало ошибкой — я поскользнулся на осклизлом дне и с шумным всплеском упал. Во все стороны полетели брызги.
Может быть, ко мне прилип какой-то паразит?
Я вцепился в уродливую плоть, чтобы отодрать её от себя.
Боль быстро подсказала, что так с тварью не совладать.
Я лишь калечу себя.
Но можно ли по-настоящему искалечиться в аду?
И действительно ли это ад?
Я замер, прислушиваясь. Тихо шелестела листва, скрипели ветви дряхлых деревьев, с которыми играл ветер. Вдалеке многоголосьем перекрикивались птицы. Затем кто-то взвыл — страшно, отчаянно, и они замолчали. Вскоре вой резко оборвался, и вновь раздалось птичье щебетание.
Над головой расстилалось голубое небо с редкими облаками, среди которых мелькали неразборчивые силуэты. Светило солнце — обычное, ласково-тёплое, а не палящее, не стремящееся сжечь тех, кто ходил под ним.
Но вот остальной пейзаж на земной не походил совсем. Я находился в своеобразной чаше, метров пять в диаметре, заполненной водой, над которой курилась дымка. Края её густо оплетали вьюны и странного вида лианы — с алым отливом, покрытые шипами, они слабо шевелились, точно старались что-то нащупать. За пределами чаши ввысь устремлялись покрытые мхом и плесенью столбы — нет, стволы, которые венчались… другими чашами, загибавшимися внутрь. Снизу их испещряли крошечные отверстия.
Гигантские грибы?..
Поднявшись, я бросил взгляд на своё отражение. Добавились царапины, сочившиеся буроватой сукровицей, но и только. Мерзкой тварью я быть не перестал.
В груди родился нервный смешок. Он рванулся наружу — и не нашёл выхода.
Невозможно смеяться без рта. Как и кричать.
На тошнотворном сплетении мясных волокон — моём лице — выделялись только глаза. Маленькие шарики абсолютной черноты, они слегка выдавались вперёд, так что угол зрения был куда шире человеческого. Но отчего-то я не испытывал с ним проблем.
Я прикоснулся к щеке — к тому месту, где у людей должна быть щека. Пальцы ощутили пружинящую, волокнистую плоть, сплетённую из сотен тысяч крошечных личинок. Они всколыхнулись, потревоженные касанием. Я отвёл дрожащую руку.
Вместо пятерни она заканчивалась тремя блестящими щупальцами. Их венчали острые костяные наросты. Багровая плоть слабо пульсировала.
Моё тело представляло собой извращённую пародию на человеческое: чрезмерно длинные руки и ноги, неестественно тонкое туловище без намёка на половые признаки…
Я жив? Или мёртв?
Вспомнились слова отца. Он часто повторял, что в непривычной обстановке нужно действовать с холодной головой. Я редко прислушивался к нему, но этот совет был толковым. Что бы ни окружало меня — рай, ад или галлюцинации умирающего мозга, — нельзя паниковать.
Я осторожно размялся, сделал пару резких движений «руками» и корпусом, но не потерял равновесия. На удивление, тело слушалось как родное, словно последние двадцать лет жизни я провел мерзким комком щупалец и червей.
Избегая алых лиан, я приблизился к краю грибной шляпки и выглянул за край.
Внизу царствовали джунгли. Из буйного сплетения причудливых растений вырывались огромные грибы, к которым тянулись разнообразные плющи — и не только они. Я заметил на нескольких далёких шляпках суетливые точки: какие-то звери носились там, но рассмотреть их в подробностях мешало расстояние.
Ветер доносил сладковатый запах прелой листвы и влажной земли, гнили и чего-то цветочного. Я захотел принюхаться — и вспомнил, что носа у чудовища нет. Да и грудь не поднималась.
Я не дышу. Во всяком случае, лёгкими.
Так вот как выглядит посмертие. Все мировые религии ошибались. Хотел бы я посмотреть на рожу какого-нибудь викинга, который вместо Вальхаллы угодил в тропики.
Но что, если это не смерть, а перерождение?
Когда я умирал, то отчаянно желал обрести второй шанс. Но я и не подозревал, что он окажется таким.
Впрочем, любая жизнь лучше её отсутствия. Пока я жив и свободен — есть надежда. Надежда обрести человеческий облик и вернуться на Землю, чтобы поквитаться с родственниками. А значит, не время терять присутствие духа. Нужно наметить маршрут, — куда-нибудь кривая да выведет.
Находить стороны света я не умел, но это не помешало мне выдать четырём направлениям условные обозначения.
И на севере, и на юге высились горы. Облака возле них сгущались, пока не превращались в непроницаемую завесу, скрывавшую вершины.
Ориентир не хуже прочих.
Север ассоциировался у меня с движением вперёд, поэтому я выбрал его. Обозрел грибной лес, прораставший из джунглей. А ведь неплохая могла получиться зарисовка… Но где тут достанешь бумагу и карандаши?
Усилием воли я заставил себя сосредоточиться на важном.
Можно путешествовать, прыгая с одной шляпки на другую, но телу чудовища я не слишком-то доверял — ноги казались чересчур тонкими и могли не выдержать. Лучше спуститься и пойти по земле. Так возрастал риск встретить опасное животное… Но местная фауна и без того умела забираться на грибы. К тому же мой вид наверняка отпугнёт хищников.
Внизу, в паре метров, раскинулась чаша помельче, и я спрыгнул со своего гриба на неё. Ещё и ещё… С последнего сполз в высокий куст, который принялся смыкать на мне ветки, — еле вырвался из тесных объятий.
От растений лучше держаться подальше.
Мысль дельная, но, к сожалению, следовать ей посреди джунглей было сложно. К тому же долговязое тело монстра, в котором я очутился, не было приспособлено к лесным походам. Чувствовалось, что он не из местных обитателей… Но тогда как попал сюда? И, что важнее, как в него попал я?
Подумать над этими вопросами как следует я не успел. Птицы — или то, что здесь сходило за птиц, — которые оглушительно орали поблизости, разом замолкли. Насторожившись, я пригнулся, и это спасло мне жизнь — над головой что-то просвистело.
Я отпрыгнул в сторону, но от второго снаряда полностью увернуться не вышло. В предплечье воткнулся длинный костяной шип, пронзивший руку насквозь. Я выдернул его и обернулся к врагу…
Это что ещё за чертовщина?
Существо слегка смахивало на огромного тушканчика. Он доходил мне до колена, — а я был значительно выше среднего человека. Мощные лапы скребли траву. Из густой пятнистой шерсти в цвет растительности воинственно торчали шипы, колыхались длинные уши, похожие на кроличьи.
Вытянутая морда тушканчика разъехалась на четыре части, как распустившиеся лепестки бутона. Показались два ряда загнутых зубов и чёрный зев глотки. Тварь издала воинственный вопль и, задрожав, выстрелила очередным шипом.
От него я увернулся, вскинул руки, готовясь атаковать, — но подчинилась только одна. Вторая посерела и начала терять форму. При движении с неё осыпались мёртвые черви. Вверх к плечу поднималась боль, пока терпимая, но нараставшая с каждой секундой.
Яд!
По телу промчалась волна, взбудоражила его, отчего встопорщились бесчисленные щупальца, составлявшие кожу. Из глубины сознания донеслась смутная мысль:
Сожрать добычу — и всё пройдёт.
Я приготовился к новому выстрелу. Дождусь его и рвану к тушканчику. Одной руки хватит, щупальцами распорю ему брюхо, и тогда… Как его есть, я пока не представлял. Ничего, инстинкты помогут.
Мимо пронёсся очередной шип, и я помчался к твари…
Меня опередили. Из гущи кустарников на тушканчика прыгнул волк — так, во всяком случае, показалось в первую секунду. Звери сплелись в злобный ком когтистых лап и загнутых клыков, кто-то завизжал, кто-то торжествующе рыкнул — и послышался влажный хруст. Это волк схватился мощными челюстями за основание шеи тушканчика и одним рывком оторвал тому голову.
На траву хлынула кровь, забрызгав стволы ближайших деревьев. Против воли я подался вперёд: её резкий, одуряющий запах пробудил моего собственного монстра.
А волк довольно облизнул морду червеобразным языком, нацелил на меня три пушистых хвоста с костяными лезвиями на концах и встопорщил зачаточные крылья, отчего стал выглядеть раза в два массивнее.
Намерения хищника читались легко. Тушканчиком такая мерзость не ограничится. Непременно полезет на всех, кто попадётся ей на глаза — на все четыре блестящих глаза, затянутых поволокой, и будет жрать, пока не забьёт до отказа бледное, полупрозрачное пузо с просвечивающими синюшными внутренностями…
Я бросился навстречу волку, поднырнул под его запрокинутую лапу; не успел — тяжёлым ударом прижало к земле. Я оттолкнулся, перекатившись левее, чтобы избежать клыкастых челюстей. Досталось от второй лапы; мир помутнел, однако я всё-таки подобрался к беззащитному брюху. В последний миг волк понял мой замысел и попытался отскочить, но я вцепился в него увечной рукой, а щупальца здоровой вонзил в шкуру. Та оказалась на удивление прочной.
С трудом пробив её, я вонзил когти глубже, и тут в моей груди наметилось шевеление. В ней обозначился разрез, похожий на беззубый рот, и разрез этот всё расширялся, грудь раздвигалась, пока в неё не попала лапа, которой волк колотил меня, пытаясь сбросить. Зверь взвизгнул, а я уже весь превратился в жаждущую пасть, которая медленно, но неотвратимо поглощала его живьём.
Он боролся, старался разорвать меня, но колония червей, составлявшая мой организм, была настойчива. Боль от его ударов жгла точно огнём, и я, извернувшись, вонзил щупальце волку прямиком в глаз. Надавил в надежде добраться до мозга.
Получилось. Содрогнувшись в последний раз, хищник затих, и я без помех поглотил его целиком, несмотря на то что он был значительно крупнее меня.
Вот как питаться без рта…
Чуть закружилась голова.
Нахлынули образы, фрагментарные, беспорядочные и практически нечитаемые. На миг я представил себя зверем, который старательно принюхивался к клочку шерсти, зацепившемуся за кору дерева.
Это что, волчьи воспоминания? Вместе с плотью я пожираю память?
Предположение не особенно потрясло меня. Слишком много странностей уже случилось, чтобы надолго останавливаться на ещё одной.
Я провёл рукой по груди, в которой больше не было и намёка на гигантскую пасть. Осмотрел изувеченную первым врагом руку — она полностью восстановилась.
От запаха крови будто зачесался затылок — не столько мешая, сколько подталкивая. И подталкивал организм к тому, чтобы заняться тушканчиком, которого волк оставил на десерт.
После поедания второго зверя я не ощутил тяжести. Желудок мне достался поистине бездонный…
Задерживаться я не стал. Чутьё подсказывало, что на побоище скоро налетят другие твари.
Взглядом отыскав горную гряду, я двинулся к ней.
На пути встретились несколько проплешин — подозрительных участков каменистой почвы, на которой изредка желтели чьи-то кости. Их я на всякий случай обходил по широкой дуге — и, как выяснилось немного спустя, не напрасно.
К небольшому озерцу я выбрался случайно — просто вывалился из кустов прямо на низкий берег. В нескольких метрах к воде припал тушканчик. Услышав треск, он подскочил, рефлекторно выстрелил шипами — промазал. Неудача его не смутила. Он злобно завопил и прыжками помчался ко мне. Я встретил его прицельным пинком, который откинул его к каменистой площадке на берегу и, судя по хрусту, сломал ногу.
Тушканчик завопил вновь, на сей раз испуганно. Попытался отползти, но опоздал — неведомая сила подтянула его к центру и подняла в воздух. Покрутила, как ребёнок новую игрушку, и с мерзким хлюпаньем вывернула наизнанку.
Мысленно выругавшись, я поспешил убраться — и впоследствии даже близко не подходил к проплешинам.
***
То, что издалека представлялось горной грядой, на деле было выступом единой отвесной скалы, тянувшейся до горизонта.
Если на юге находится такая же…
Я в долине? Или в огромном ущелье?
Остаток дня я провёл, отыскивая подъём. И даже нашёл его: возле скопища валунов скала выдавалась вперёд, отчего получался пологий путь наверх — эдакая естественная тропа, хотя и со сложными участками. С верёвкой и скальным крюком одолел бы переход спокойно, но крюк можно заменить когтями, а верёвки — сплести из лиан.
Я скептически посмотрел на свои щупальца. Для тонкой работы они не годились. Но — куда деваться?
Вечерело в джунглях быстро. Между стремительным закатом и непроглядной темнотой прошло от силы пятнадцать минут. Я забрался в щель между валунами, кожей ощущая влажную поверхность камней. Сырая грязь холодила ноги.
Может ли чудовище простудиться?
Вопрос остался без ответа. Зато я узнал, что чудовища могут хотеть спать, и это не радовало. Задремав в этом жутком лесу, я рисковал проснуться в желудке какого-нибудь подземного червя или чего-то похлеще. Но и бодрствовать всю ночь было глупо.
Вымотаюсь и начну ошибаться. А ошибка в джунглях и на подъёме равносильна смерти.
Пришлось остановиться на медитации. Сил она много не прибавит, однако с ней я частично останусь в сознании и буду слышать шорохи поблизости. Ни одна тварь не подкрадётся незамеченной.
Я сконцентрировался. Перед внутренним зрением возникла привычная картина: кристально чистая гладь альпийского озера, в которой отражались облака и далёкие вершины гор.
Разум, очищенный от мыслей.
Разум, совершенный в своей пустоте.
Внезапно что-то пошло не так: пустота подхватила меня, потащила за собой, как упиравшегося котёнка. Связь с реальностью становилась всё тоньше. Я затерялся в дальних закоулках собственного разума в чернильно-чёрном небытии.
В конце концов водоворот пустоты затих, верх и низ перестали сменяться в безумном хороводе.
Из черноты выступили четыре шара, большой и два маленьких, сотканные из тончайших белоснежных нитей.
Пространство стала заполнять сероватая дымка, тянувшая к шарам мглистые отростки. В особенности её заинтересовал крупный. Не удержав любопытства, я сам дотронулся до него.
Перед большим шаром возник, связанный с ним ниточкой-пуповиной, подросток лет пятнадцати.
Он был истощён, как узник концлагеря, с растрёпанными грязно-рыжими волосами, в которых белела седая прядь, и до странности пронзительными голубыми глазами. Изящными чертами лица и холёными руками он напоминал юного принца с портрета времен Ренессанса.
С одной стороны, встреча обрадовала меня. Хоть что-то понятное во всей этой неразберихе. В этом мире всё-таки водятся люди… или хотя бы их призраки.
С другой — я всё ещё не был властен над этой иллюзией. Не властен над собственным разумом. Это… злило.
Я попытался взять под контроль взбунтовавшееся сознание. Бесполезно. Подросток не желал исчезать.
Мы смотрели друг на друга целую вечность. Наконец я нарушил молчание:
Кто ты?
Его глаза расширились от изумления. Словно очнувшись, он взял меня за руку.
Его ладонь была ледяной.
— Так ты… разумен? Я Каттай из Малого Дома Ордоус, — сказал он мягким, почти детским голосом. Еще раз окинув меня взглядом, он прикусил губу. — Похоже, у меня нет выбора. Ладно. Я помогу тебе. Но прежде пообещай: ты отомстишь за меня и спасёшь Элайлу… мою сестру.
Сестру? Нет, погоди. Ты не ответил. Откуда ты взялся? Где мы? Куда я попал? Что происходит?
Парень грустно улыбнулся:
— Не знаю. Уже не знаю. Моё время практически вышло. Безликий начал впитывать меня. Но ты узнаешь всё, если согласишься помочь. И, наверное, ты даже сможешь… воплотиться во мне. Воспользоваться моим обликом. Понимаешь?
Я стану человеком?
Он молча покачал головой.
— Но ты будешь похож. Внешне станешь моей копией.
Раздумывал я недолго.
Обещаю.
В конце концов, едва ли согласие с фантомом действительно принудит меня к чему-либо. А если окажется что мальчишка не порождение моей фантазии — так тому и быть, я не из тех, кто с лёгкостью забывает о клятвах.
Каттай склонил голову набок, словно прислушивался к чему-то. Потом кивнул.
— Ты не лжёшь. Да будет так.
Он задрожал, истаяв белёсым туманом, который впитался в меня. И я очнулся, насильно возвращённый в реальность.
По спине побежали мурашки — я ничего не видел. Лишь мгновение спустя я сообразил, что это не новая иллюзия. Просто стояла глубокая ночь. Я поспешно ощупал себя и с трудом удержался от радостного вопля.
Я стал человеком.
Я притворился человеком.
Копия была совершенной: исправно качали воздух лёгкие, тихо бурчал живот, бешено колотилось сердце, шумела в висках кровь. Но чутьё подсказывало, что это лишь имитация, что органы сотканы из щупалец, готовых в любую секунду поменять форму.
Тело уважения не внушало. Рёбра, туго обтянутые кожей. Впалый живот, тощие руки и ноги. Плюс человеческие глаза едва видели в темноте, отчего я чувствовал себя слепым.
Но такой облик был куда лучше прежнего. Как там его обозвал парень? Безликий?
Сонливость исчезла. Её прогнало воодушевление.
Короткая серия опытов показала, что я могу перетекать из формы чудовища в человеческую и обратно по мысленному желанию. Затем я попробовал частичную трансформацию, чтобы понять, получится ли удержать глаза монстра на человеческом черепе и сохранить ночное зрение.
Дальше выяснилось, что неполное превращение было реально, но с оговорками. Превращались не только глаза, но и вся голова, которая оказалась слишком крупной и тяжелой для тонкой шеи Каттая. Я опасался, что резкое движение может сломать её. К тому же голова норовила превратиться обратно в человеческую.
Вопрос практики, уверен.
Попытка же воссоздать себя с Земли закончилась полным провалом. Псевдомышцы пронзило спазмом столь жестоким, что какое-то время я не мог пошевелиться.
Мои фокусы привели отдельных червей в такое бешенство, что они предпочли покинуть колонию и издохнуть на земле.
Пальцы у Каттая были длинные и тонкие. Проблем с кистью для живописи у них не будет.
На этом хорошие новости заканчивались. Мускулатура у парня отсутствовала практически полностью. Скелет, обтянутый кожей, а не человек.
Но и дохляка можно изменить, если проявить упорство. А его мне не занимать.
Размышления — и фантазии — прервало близкое хлопание мощных крыльев. Кто-то пролетел над валунами и грузно уселся неподалёку. Я перевоплотился в монстра, чтобы разогнать ночную тьму, и затаился.
Тишина.
Проклятый зверь не спешил улетать.
Если ему приспичит просидеть тут до рассвета, я и глаза не сомкну.
И вдруг, на грани слышимости, донёсся шёпот — хриплый, сдавленный, исполненный муки:
— По… мо… ги… те…