Мёртвый люминесцентный свет ламп над головой, бесцветные стены и такое же постельное бельё. Белые халаты врачей и медсестер, белые мониторы приборов на белых стойках.

 

Искусственная снежная пустыня, словно из мира выкачали весь цвет, оставив бледную, холодную основу. Единственное яркое пятно - пожухлый бледно-красный букет на белой тумбочке у больничной койки.  Почему здесь всё так стерильно? Почему в больницах всегда всё либо белое либо бледное.

 

Дверь бесшумно отъехала в сторону, подчиняясь датчику движения и в палату зашла медсестра, толкая перед собой металическую тележку. Халат был немного выше колена и судя по тому как плотно обхватывал талию на подраздела меньше нужного. Судя по тому, что девушка выполняя свои обязанности следила, что бы край не задрался форма доставляла ей явный дискомфорт. Это навело меня на мысль, что форма медсестер, все они к слову были как минимум симпатичными, должна была радовать глаза обеспеченных клиентов.

 

- Привет, Лиза, рад тебя видеть. Как дела? - сказал я, пока девушка прилаживала под меня конструкцию из ремней, позволяющую легко перевернуть лежачего пациента. Всю работу делал механизм и даже такая хрупкая девушка как Лиза, могла легко мной манипулировать, - Хорошо выглядишь сегодня. Как твоё настроение?

 

Она не ответила и пока механизм с легким жужжанием сервоприводов не приподнял меня над койкой, я мог смотреть на её лицо. Плотно сжатые губы, недовольная морщинка на лбу. Она старательно избегала встречаться взглядом и хранила молчание. Последний год она была единственной медсестрой, кто обслуживал меня и за это время я так и не узнал как звучит её голос.

 

Лиза вытащила из-под меня наполненную утку и вылила содержимое в контейнер для отходов в нижнем отделе тележки, после чего вернула обратно на кровать. Если бы я не знал деталей, то подумал, что девушку раздражает грязная работа. Около недели моим соседом был противный дедок, так и норовивший ухватить её за зад. Даже для него она находила силы на улыбку и слова утешения.

 

- Её нужно менять каждый раз. Это не моя просьба. Это правило больницы, - сказал я и услышал тяжелый, раздраженный выдох. Готов поклясться, что она сжала руки в кулаки.

 

Моя утка с металическим звоном отправилась в контейнер, а на её место легла чистая.

 

- Спасибо. Я очень тебе благодарен, - сказал я, когда механизм вернул меня на место. И тут мне показалось, что она наконец-то скажет мне хотя бы слово. Нет. Тяжелый, ненавидящий взгляд, презрительно стиснутые губы и  молчание. Пытка тишиной, длящаяся целый год. Но даже так, Лиза и мой лечащий врач Пётр Николаевич, были  единственными людьми с которыми я мог общаться. Пусть наше общение с Лизой было односторонним я не хотел лишаться такой роскоши.

 

- Лиза, дай пожалуйста пульт. Он у меня упал, - каждую свою фразу я по привычке начинял словами до упора. В первые месяцы я говорил без остановки. Кричал, матерился, умолял и жаловался.  Пока не исчезли  друзья, готовые меня слушать и Маша. Перестал заезжать и всё реже стал звонить отец. Остались только Лиза и Петр Николаевич. Первая несла обет молчания, а Петр Николаевич разговаривал сухо и только по делу.

 

Несколько секунд Лиза стояла на месте, унимая охватившее её раздражение. Потом все-так подняла пульт с пола и сунула мне под подбородок, специально ткнув в кадык. А эта милая девушка оказывается была готова сделать мне больно.

 

- До завтра, Лиза, - сказал я напряженной спине в проёме двери.

 

Я надавил подбородком на единственную большую кнопку на пульте и телевизор на стене ожил. По пять-десять минут на каждый из сотни каналов и снова по кругу.

 

Положа руку на сердце скажу, что на Лизу и всех остальных я не держал обиды. Успел и простить и понять.

 

В больнице я стал знаменитостью, хотя был известен в нашем небольшом городке и до того как попал сюда и всё пошло по пизде. Максим Краморов, сын того самого Краморова, политика и олигарха федерального масштаба. А я получается сын олигарха, в самом плохом смысле слова. Пока у меня всё шло хорошо, я чувствовал себя прекрасно. Я не жалею о том, как я жил. Не был я откровенным мудаком и всё тут. Не был! У меня были возможности и я не стеснялся брать от жизни всё до чего мог дотянуться. Девочки, вечеринки, всякая дурная хрень на пьяную голову. Ничего опасней пьяного дебоша и визита в обезьянник минут на сорок до папиного звонка.

 

У местных пабликов конечно было другое мнение на мой счёт. Видео с  гонками на мотоцикле между стоящими в пробках машинами и скриншоты длинного списка штрафов, всегда собирали горы лайков и тонны праведного гнева. А мне было все равно. Комментариев я не читал и не испытывал ни гордости за своё поведение ни злорадства. Никаких «Вези меня, тварь!», на обывателей мне было похуй.

 

Когда произошло то-самое-дерьмо, паблики просто взорвались. Не хочу оправдываться, но в тот вечер я был трезв как стекло. А вот Маша, вцепившаяся в мою спину и визжащая от восторга, наоборот была пьяна в хлам. Я не помню, что именно случилось. Помню желтую вспышку на дороге, помню как мотоцикл из под меня выскочил, помню несколько сильных ударов, помню темноту, но больше ничего.

 

Обо всём, что я пропустил мне рассказали спустя пару недель, когда смогли наконец-то вывести из комы. Клянусь, я захотел вернуться в беспамятство сразу, как осознал, что случилось и увидел фотографии с места. Мне было трудно удерживать взгляд в одной точке, я едва различал силуэты предметов и людей, а вместо звуков слышал только однообразный, нарастающий гул. С экрана старого смартфона у самого моего лица, перечеркнутое узкой трещиной, на меня смотрело лицо совсем молодой девушки, ещё девочки. Это лицо я увидел отчетливо. Из всех звуков единственным, который я разобрал был надтреснутый женский голос.

 

«Это моя дочь. Ты убил мою дочь.»

 

Потом выяснилось, что мать погибшей девочки в палату провели репортёры, ради сенсационного кадра. Мать погибшей школьницы и её убийца. Драматургия  на нём зашкаливала. Если бы ещё я был хоть немного похож на человека, а не на вздувшийся, синий от гематом гомункул с перебинтованной головой. Мне грозило пятнадцать лет. Город гудел и требовал суда Линча, поэтому ни о каком снисхождении не могло быть и речи. Но Гиппократ переиграл Фемиду. Перелом позвоночника и как результат - Тетраплегия. Шанс на частичное восстановление  двигательных функций стремиться к нулю.

 

Если я встану на ноги, на них и отправлюсь в тюрьму. Частно мне думалось, что это был бы отличный вариант, но врачи были непреклонны. Моя палата и была моей камерой.

 

Отец первый месяц вообще не выходил со мной на связь и давал о себе знать опосредованно. Меня положили в отдельную палату в частной клинике, мной занимался лучший из доступных за деньги врачей. Маша отделалась переломом обеих ног, но вскоре выздоровела и видел я её только один раз. В палату она пришла, скрыв лицо и голову платком и чёрными очками. О друзьях и сказать нечего. Для всех я заслуженно стал прокаженным. Инфоповод утих сам собой спустя полгода и я окончательно стал не нужен никому. Ни тем кто меня любил или делал вид раньше, ни тем кто меня искренне ненавидел. Мгновенная карма свела мою историю на ноль.

 

Кажется, обо мне и о том, что я допустил не забывала только Лиза.

 

Отчаяние, ненависть к себе, скорбь по утраченному. Этому огню нужно топливо, нужна реакция извне. Чтобы ненавидеть своих тюремщиков их нужно хотя бы иногда видеть. А моей тюрьмой стало моё собственное тело и ненавидеть мне было некого, кроме самого себя. Я быстро выгорел внутри, а сведенный к физиологии быт парализованного, быстро заместил собой все воспоминания о прошлой жизни. Меня преследовала бессонница, в жалких попытках конкурировать с остальными обстоятельствами. Засыпал я только после порции какой-то дряни от которой меня стабильно накрывали галлюцинации. и обычно  я никогда не мог вспомнить, что именно я видел. Обычно, но не в ту ночь.

 

Больничную тишину разбавляли редкие вкрапления звуков. Шелест прорезиненных колесиков тележек, тихие голоса медсестёр, едва различимый гул медицинского оборудования и работающих кондиционеров. Я готовился провалиться в очередной сон без сновидений, порция наркотика уже начинала действовать и мир вокруг плыл, смешивая белые и серые краски палаты. А потом в этом бледном кругозоре появился яркий, притягивающий взгляд росчерк солнечно-желтого и вращение остановилось. Дурман из головы выветрился и я увидел её. Разумеется на ней был желтый дождевик с брызгами грязи на подоле. В руках она держала длинный, сложенный зонти с которого на больничный пол капала вода. Островерхий капюшон был поднят и я не видел её лица.

 

- Здравствуй, Максим, - сказала призрак, присаживаясь на край кровати. Зонтик она устроила на коленях и блестящее острие смотрело прямо на меня. От её голоса меня прошиб холодный пот. Я уже и забыл какого это разговаривать с другим человеком, даже если это просто галлюцинация.

 

- Привет, - я либо сошёл с ума и меня преследуют галлюцинации, либо меня сейчас убьют народные мстители. Каким-то образом проникли в больницу, дождались пока я усну, а теперь меня задушат подушкой…

 

- Нет, Максим. Я не галлюцинация и я не буду тебя убивать.

 

- Я не верю в призраков, - сказал я, но это было не совсем правдой. За последний год границы моей веры сильно раздвинулись. Когда-то я не верил, что окажусь прикованным к кровати, что буду просить позвать ко мне священника, что буду молиться.

 

- А я и не призрак, - покачала головой девушка, - По-крайней мере не твой призрак, Максим. Я не Алина. 

 

- А кто ты, тогда?

 

- Посланник. И у меня к тебе есть предложение.

 

- Докажи, - хрипло попросил я.

 

- Что, прости? - удивилась девушка.

 

- Докажи, что ты не галлюцинация. И не призрак…

 

Она резко поднялась, схватила зонт обеими руками и вогнала мне в ногу острым концом. Я закричал, вминая затылок в подушку. Боль прокатилась по всему телу обжигающей волной, дошла до кончиков пальцев, а потом вонзилась в мозг раскалённой арматурой, взорвавшись ослепляющей вспышкой. Год я не чувствовал ничего ниже шеи, но внезапно вернувшаяся чувствительность меня не обрадовала. Когда девушка вытащила острие из ноги, я мог только скулить и жадно хватать воздух.

 

- Смотри, - она скинула с меня простынь. На месте укола, скорчившего меня в мучительном спазме не осталось следа. Боль стихла так же неожиданно, как и появилась и я всё также не чувствовал ничего, - Можем подождать ещё немного, что бы ты убедился, что тебя никто не слышит. Могу ещё раз воткнуть, чтобы ты проорался вдоволь. А можешь меня выслушать. Вариантов и времени у нас много.

 

- Говори. Не надо больше.

 

- Вот и молодец, - девушка поднялась с кровати и отложила зонт в сторону, что меня обрадовало и сняла дождевик. Я ожидал, что у неё окажутся рога или пара белых крыльев, но выглядела она как самая обычная девчонка лет двадцати. Рыжие волосы, собранные в пару косичек, зеленые глаза, стройная фигура. Единственная странность - одежда. Приталенный брючный костюм напоминал солдатский китель с широкими золотыми полосами на рукавах и кожаным ремнём с крупной пряжкой.

 

- Я пришла, чтобы вытащить тебя отсюда, потому что тебе предстоит кое-что сделать, - она снова сидела на кровати, закинув ногу на ногу и сложив пальцы замком на колене. Острый носок лакированного ботинка медленно раскачивался в воздухе, - Вопрос о том, как я тебя выпущу можешь не задавать - не отвечу, да и ты не поймёшь. Что нужно сделать - тоже, узнаёшь потом.

 

- Нет.

 

- Что? - ботинок замер в воздухе, - Ты меня не услышал или не понял.

 

- Я сказал, нет, - твёрдо повторил я, - Не знаю кто или что ты такое, но если тебе от меня что-то нужно не стоило начинать с пыток.

 

- А ты и правда такой, как о тебе говорят, - девушка покачала головой, - Наглый, самоуверенный. Ты обрубок от человека, Максим, а я предлагаю тебе свободу. Возможность снова ходить, жить нормальной жизнью.

 

- И не говоришь, что потребуешь взамен? - я нашёл в себе силы усмехнуться, - Выглядит как дерьмовая сделка. Я кажется знаю, кто такие любит. Так, что мой ответ - нет.

 

- Ты и так уже на самом дне, - девушка обвела рукой  палату, - Не верю, что не хочешь выбраться.

 

- Вот именно. Я там где оказался. Поступки и их последствия, понимаешь? И могу сказать, что твоё предложение не несёт мне ничего хорошего. Дальше ты предложишь мне искупить вину перед Алиной. Воскресить её или отдать  душу в обмен на её жизнь. Или ещё какое-нибудь дерьмо в том же духе. Нет! Поступки и их последствия. Хочешь - берись за свой зонтик.

 

- Вот тут ты прав. Моё предложение точно не сулит тебе ничего хорошего, - девушка поднялась с кровати и подошла к стулу на котором висел дождевик, а рядом опершись на стену стоял проклятый зонтик. Я мог только стиснуть зубы, наблюдая. Вместо зонтика девушка полезла в карман дождевика и неожиданно вытащила розовый телефон-раскладушку. Открыв его она быстро набрала номер и прижала трубку плечом к уху.

 

- Я солгала. Это не совсем предложение, скорее дань традициям. Твоё согласие мне на самом деле не нужно, но протокол есть протокол. Я знаю, что будет дальше. У тебя вперёд ещё шестьдесят лет. Ты долгожитель, поздравляю. не все их ты проведёшь в этой шикарной палате. Ещё до смерти твой отец откажется от тебя, а когда его деньги закончатся, тебя перевезут в грязное, мрачное место. Там-то ты и сдохнешь, хочешь узнать как?

 

Я молча покачал головой и закрыл глаза.

 

- Повторяю снова. Хочешь отсюда выбраться?

 

Я промолчал.

 

- Ты думаешь твой самый страшный и омерзительный поступок - смерть Алины? Нет. Он ещё впереди, чудовище. И я тебя остановлю, - голос незнакомки прозвучал у моего уха злым, обжигающим шёпотом, - Это А-13.17.28. Я его нашла, забирайте нас.

 

 

Ко входу в реабилитационный центр «Калисто» с ревом подъехали два военных «Тигра».

 

Шлагбаум на въезде они не заметили и снесли, едва не сбив незадачливого охранника, выскочившего из своей будки. Задние двери машин распахнулись и в освещённый холл вбежала дюжина вооружённых людей. Чёрная униформа без знаков различий, бронежилеты, автоматы и противогазы. Они действовали быстро и слаженно, дежурные девочки на стойке регистрации только успели подняться со стульев, когда в их сторону полетела граната, взорвавшаяся облаком белого дыма. Обе повалились на пол. Встречных врачей и обслуживающий персонал бойцы методично клали на пол. Один связывал руки пластиковой лентой наручников, второй прикладывал к лицо балкон с маской. Прыск газа и жертва погружалась в сон.

 

На путь до палаты Максима группа потратила несколько минут, когда путь им перегородил Пётр Николаевич.

 

- Остановитесь! Вы кто такие?! - закричал врач.

 

Ведущая двойка на секунду замерла, переглянулась и один из бойцов вскинул автомат с глушителем. Застрекотала очередь и врача отшвырнуло в сторону. Один из идущих следом бойцов, пнул труп ногой.

 

В дверях палаты замерла бледная от ужаса Лиза, всё тот же боец убивший врача секунду назад сбил её с ног ударом приклада, что-то хрустнуло, брызнула кровь и девушка осела на пол. Двое ведущих перешагнули через бесчувственное тело и вошли внутрь, остальные остались за дверью.

 

- Время?! - спросил первый.

 

- Двадцать три семнадцать, - ответил второй.

 

- Сука, - выругался первый и стянув противогаз сел на кровать.

 

- Сука, сука, сука! - швырнув противогаз на пол Максим Краморов вытащил из подсумка розовый телефон-раскладушку и набрал номер. Чтобы попасть по крохотным кнопкам пришлось стянуть перчатку, - Дом, это группа три, интеграция всё. Да. Понял.

 

Закрыв телефон, он вытащил сигареты закурил и протянул пачку напарнику, тот уже стянул противогаз. Два Максима Краморова курили в больничной палате наблюдая за приготовлениями внизу. Первая двойка не вышла из палаты и через тридцать секунд группа спустилась вниз к машинам. «Тигров» поставили нос к носу, загородив главный подъезд. Позади машин разворачивали миномет и занимали позиции бойцы в одинаковой форме, вдалеке уже слышался вой полицейских сирен и гул вертолета.

 

- Ненавижу это место, - сказал второй Максим, вдавливая сигарету в белый пластик подоконника.