ПОШАГОВЫЙ ГАЙД ПО ХОЖДЕНИЮ СКВОЗЬ СТЕНЫ
# Пошаговый гайд по хождению сквозь стены
## 1. Иваново детство
У окна кирпичная стена, за ней ничего не было, кроме улицы и семи этажей воздуха. Ближе к двери — тёплая, там соседи, у них всегда работал телевизор, и если приложить ухо, можно было угадать, идёт реклама или новости, по ритму, не по словам. Мне было шесть, и я водил ладонью по обоям, пока не понял простую вещь: стена — неоднородна. Она разная в разных местах. Логика ребёнка безупречна, потому что в ней нет лишних деталей. Если стена местами тёплая, а местами холодная, значит, она не сплошная. Если она не сплошная, значит, сквозь неё можно пройти. Однако сделать это мне не удалось - тело в последний момент напрягается - за долю секунды до контакта, напряжение в мышцах сбрасывает скорость. Вот эта доля секунды и есть препятствие. Не кирпич. Стена не является препятствием. Препятствием является ваше отношение к стене. Я разбежался с трёх метров и рванул прямо в стену. Потом сидел на полу и трогал лоб, где наливалось круглое и горячее.
— Со стула упал?
Мать стоит в дверях с полотенцем через плечо.
Я смотрю на неё снизу. У меня есть одна секунда, чтобы сказать правду.
— Со стула, — говорю я.
Уже тогда я знал главное правило: если человеку предложить объяснение, которое его устраивает, он возьмёт его и уйдёт довольный, и вопросов больше не будет. Она приносит из морозилки ледышку в тряпке и прижимает мне ко лбу, и держит, и это лучшее, что случилось со мной за весь год: она держит. Мать у меня была тихая, и вся её тишина уходила на одно: не побеспокоить лишний раз отца. Он работал в три смены на комбинате, и у него была особенность — он спал так, будто выполнял тяжёлую и неприятную работу. Лицом вниз, кулаки под грудью.
По воскресеньям мы ходим в церковь между гаражами и школой, из белого силикатного кирпича, и мне там хорошо, потому что там никто не спрашивает почему не бегаешь, не играешь с другими ребятами. все спокойно и молчаливо внимали неразборчивой речи священника. Я стою у левой стены, под иконой, где нарисована девушка в красном. У неё в руках маленькая башня.
— Баб Люсь, — говорю я. — А почему у неё домик?
Баба Люся торгует свечками и знает всё.
— Не домик, а башня. Это Варвара-великомученица. Её отец в башню запер, чтобы никто не видел, какая она красивая.
— Зачем?
— Отец такой был. Дикий, идолам молился. Запер и уехал по делам. А она пока сидела, велела строителям в бане окошко прорубить.
— Одно?
— Третье. Два уже было, а она третье велела. Отец приехал, увидел — что за окно? А она ему: три окна, чтобы свет был по-настоящему.
— И что он?
— А ты как думаешь.
Баба Люся подравнивает свечки в ящике и не смотрит на меня.
— Он её сам за косу тащил вниз с горы. Сам судье отдал. Её потом по городу водили, чтобы все глядели. А ей ангел закрыл, и никто ничего не увидел.
Я представлял как я стою в башне. Меня тащат за волосы вниз с горы. Меня ведут по городу, и все смотрят, все, весь класс, Соседи, отец, — и в последнюю секунду меня закрывают, и никто ничего не видит.
— Ты чего застыл, — говорит мать. — Пойдём.
Ира приходит к нам раз в месяц, потому что её мать работает сутками. Ей восемь, мне шесть. Мать сажает её на табурет посреди кухни, мочит расчёску под краном и заплетает. Я сижу на полу у батареи и смотрю. Ира вертит головой.
— Не вертись, непоседа.
— Мне щекотно.
— Терпи, красота требует.
Мать шлёпает её по спине ладонью. Ира смеётся. Мать делит волосы на три части и начинает, и пальцы у неё двигаются быстро и уверенно, совсем не так, как всё остальное, что она делает в этой квартире. Я сидел на полу у батареи и смотрел, и внутри было такое ровное, невыносимое, тихое горение, что я до сих пор не подобрал ему названия. Ближе всего — зависть. Хотя умом я понимал что завидовать нечему. Ира не имела к этому отношения. Ира была просто мебелью, на которую падал свет. Я бы тоже хотел быть тем, о ком заботятся. Хотел, чтобы моё существование было чем-то, что требует внимания.
По советской традиции зимой мать выдаёт мне колготки. Коричневые, шерстяные, под школьные брюки - "до автобуса пять минут, а ты в одних штанах". Я надеваю их в первый раз в тёмном коридоре и застываю. Ткань обхватывает ногу целиком, до самого верха, плотно и ровно, и от этого тело перестаёт быть кучей отдельных частей и становится одной вещью. Как будто меня наконец собрали, как космонавта. Я стою в коридоре, тридцать секунд, минуту.
— Ты чего там? — кричит мать из кухни. — Опоздаешь.
Вспоминая школу, в голове зависает тяжёлый плотный туман. Школа - конвеер который колечит душу, навязывает комплексы. Вразрез со степеотипами, в школе меня не бьют, не травят. Ни разу за одиннадцать лет. Возможно, я бы даже предпочёл чтобы меня побили школьные хулиганы, но со мной ничего подобного не было. Вот как это устроено. На перемене вокруг стоит гул. Я подхожу к группе, где стоят Жека, Сивый и ещё двое, и они говорят про то, как в субботу лазили на крышу шестого дома. Я стою рядом. Я жду паузы. Пауза приходит. Я говорю:
— На шестом люк заварили.
И воздух вокруг слегка садится. Как будто кто-то закрыл форточку.
— Ну, — говорит Сивый.
И они продолжают, но уже про другое, и уже как-то ниже, тише, и через минуту отходят к окну, и я стою один посреди рекреации с руками, которые вдруг стали лишние, и мне некуда их деть, я держу их сцепленными впереди, как воспитательница в детском саду.
Настя Кленова сидит на втором ряду у окна и разговаривает с кассиршей в буфете таким голосом, какого у меня не будет никогда: полудружеским, лёгким, будто они знакомы сто лет. Красивая, белая кожа, голубые глаза. Она роняет автобусный билет у гардероба. Я поднимаю. Думаю, надо ей отдать, я честно иду за ней с этим билетом, но она уже в дверях, и там Сивый и другие угарают. Неловко... Зачем вообще ей этот билет? И вправду, билет уже погашенный. Разворачиваюсь и кладу билет в карман. Дома аккуратно помещаю его в жестянку из-под какао. Казалось бы, просто мусор, но нет, эту бумажку трогала Настенька своими белыми плальчиками. Наверное там остались ещё молекулы с её рук. Я мягко провожу билетом по щекам, представляя что это Настины руки. Незаметно для себя, я начал коллекционировать предметы связанные с ней. У мамы лежала фотография из выпускного альбома третьего класса — я вырезаю аккуратно, лезвием, по линии плеча. Резинка для волос, синяя, с двумя шариками, — она забыла её на подоконнике в кабинете химии. Пахнет её волосами, лучшая находка за всё всемя. Расписание её кружков: вторник, четверг, изостудия во Дворце, я вычислил по тому, с какой стороны она приходит и в какой обуви. К девятому классу в жестянке лежат: билет, четыре фотографии, резинка, жвачка которую она выклюнула в урну, и восемнадцать листов, где её почерком нарисованы всякие чудики. Я знаю, что у неё аллергия на мёд. Я знаю, что её отец ездит на "шестёрке" цвета мокрый асфальт и что он ей не отец, а отчим, потому что она однажды в столовой сказала "Серёжа" и покраснела. Я знаю, что она боится, когда её вызывают к доске по литературе, потому что она читает по диагонали и путает Печорина с Онегиным, и я знаю это потому, что стоял за ней в очереди в библиотеку. Я не разговариваю с ней. Никогда. За четыре года — восемь фраз, я считал. Я жду, когда она подойдёт сама. У меня есть на этот счёт довольно подробный сценарий: она задерживается после уроков, идёт по пустому коридору, я иду навстречу, она останавливается и говорит — не важно что, важно, что она останавливается первая. В сценарии я почти ничего не говорю. Я только позволяю.
И такой сценарий вполне произошёл. Я иду через пустырь коротким путём, потому что дождь, и они стоят между гаражом и торцом спортзала, и Сивый держит её за куртку у воротника, и они целуются. Я стою в двадцати метрах под дождём. Первое, что я делаю, — считаю секунды. Одиннадцать. Потом она отталкивает его в грудь, смеётся, поправляет волосы за ухо тем самым движением, и они идут в сторону остановки, и он несёт её рюкзак на одном плече, и в этом ношении рюкзака мне почему-то хуже всего. Второе, что я делаю, — иду домой и в жестянку ничего не добавляю. Ложусь на кровать и долго смортю в потолок... Сивый через два года пойдёт в армию, потому что он тупой и потому что у него отец такой же. Она уйдёт от него зимой, в декабре, и будет идти по улице, и будет плакать, и на остановке никого, и вот тут иду я.
В июне, мать меняет обои за батареей. Стоило мне войти в комтану - она стоит в центре, держит открытой жестяную банку в обеих руках и смотрит внутрь. Я стою в дверях. Проходит секунд десять. Она переворачивает пальцем верхнюю фотографию. Смотрит на резинку. Смотрит на билеты.
— Что это? Зачем тебе это? — говорит она с холодным недоумением.
И я стою и не могу ответить. Перебираю варианты в голове и не нахожу ни одного, который имел бы хоть какой-то смысл. Мать ставит жестянку на подоконник, вытирает руки о фартук и говорит:
— Обои подержи, пока клей не схватился.
И я держу обои. Мы клеим обои сорок минут. Она в одном месте промахивается со стыком, и я говорю, и она переклеивает. Потом она уходит на кухню, забрав с собой дестяную банку. Из кухни доносится шорох мусорного пакета. Мысль о выброшенных находках не покидала меня. Когда мать ушла на работу, я пошёл рыться в мусорном баке и собрал весь потерянный лут. Жизненно необходимо прислониться к фотографии Насти. Я облизываю её напечатанное лицо, но ничего не чувствую за исключением вкуса тухлого помидора и бумаги. Мда. Что-то не то. Я положил фотографию на стол и уставился на неё. Их будто бы расколдовали. Получается что всё это время я просто облизывал мусор. Вооружившись спичками я вышел за гаражи, чтобы никто больше не застал меня за этими находками - их необходимо уничтожить. Бумага горит плохо. Фотографии сворачиваются в трубочку, чернеют по краям и не хотят гореть дальше, тетрадь по геометрии вообще только тлеет и воняет. Я ковыряю всё это палкой минут сорок. Резинка плавится и капает чёрным.
Одиннадцатый класс кончается в субботу. Вот это праздник. Невероятное чувство, отмотав срок 11 лет от звонка до звонка наконец-то вышел. Мне не надо завтра в школу! В воскресенье я просыпаюсь в одиннадцать и лежу. Лежу и жду, когда начнётся то, ради чего всё это было. За окном орут стрижи. В квартире никого. Встаю, ем, включаю телевизор, смотрю сорок минут какую-то передачу про Австралию, выключаю, ложусь обратно. За ужином отец не поднимает головы от тарелки.
— Ну что.. куда поступать собираешься?
Говорит отец усталым голосом. Я говорю, что не знаю.
— Иди в политех.
— Почему?
— Врач, сантехник и электрик голодными не бывают. — Он подцепляет вилкой капусту. — Потому что люди всегда будут дохнуть, срать и смотреть телевизор. Вот три кита.
И он ухмыляется.
— Даже мать говорит инженер — это капитал. Диплом в карман, и ты человек. Слушай маму
- А если я не хочу никуда поступать?
- Ну.. тогда в армию
Произнёс отец с абсолютным безразличием. Я и не думал идти в армию. Я никуда не пойду. Буду сидеть дома.
Просидел я около месяца не выходя на улицу. Проснувшись в четыре дня, я чувствовал себя как старый дед. Пустота. Не хочется ничего, вообще ничего, и от этого некуда деться, потому что нельзя же перестать быть. Открываю холодильник, закрываю. Выхожу на балкон, стою две минуты, захожу. Сажусь на кровать. Это ведь тоже труд ходить туда сюда. Лёжа на кровати я задумался - а ведь я совсем не знаю как жить. В школе были простые правила - встань перед началом урока, сиди час, потом иди обедать, казалось бы, это изнурительно, но время как-то проходило. Никогда бы не подумал что я начну скучать по тому что мне было мучительно. На второй месяц я пришёл к выводу что невозможно ничего не делать. Что такое "ничто"? Ничто - это пустота, отсутствие чего либо. В противоположность ему лежит "сушествование" чего-либо. Если что-то существует - то это уже не "ничто". При чём "существование" в абсолютном смысле без каких либо качеств форм и определений. В такой формулировке у существования нет свойств, ведь любое свойство ограничивает множество обьектов которые считаем "существующими". Но у "ничего" тоже нет свойств по определению. Если два обьекта ничем вообще не отличаются, даже хотя бы координатой в пространстве, то в таком случае мы говорим что это один и тот же обьект. Получается "ничто" это и есть "существование чего-то". И вправду, это встечается даже в устной речи, сказать "ничего нет" это всё равно что "есть ничего". Стоит нам попытаться удержать в голове "ничто", как оно тут же превращается в факт своего существования. Стоит подумать о голом "существовании", как оно растворяется в пустоте из-за отсутствия свойств. Они мгновенно и непрерывно перетекают друг в друга. Пытаясь замереть в абсолютном нуле, отбросить все действия и мысли, мы лишь запускаем этот маятник. Пустота моментально наполняется фактом нашего осознания этой пустоты. Человек не может выпасть из реальности в "ничто", потому что мы — это не статичная точка. Мы — это сам процесс. Процесс вечного возникновения. И даже в те моменты, когда нам кажется, что мы абсолютно ничего не делаем, внутри нас происходит самая главная работа — мы становимся. Раз уж я не могу остановить этот процесс, раз уж "ничего не делать" принцииально невозможно, значит, нужно просто смириться и просто делать. И не важно что делать. Не важно в какой университет поступать. Если ты не знаешь куда ты хочешь попасть - то ведь и всё равно куда идти, верно?
...
Политех, вторая пара, аудитория 314.
— Жень.
Артём садится рядом и кладёт передо мной свою тетрадь так, что она наезжает на мою.
— Слушай. Ты гений вообще. Мне бы третью лабу.
— Когда?
— Ну сегодня. Часам к семи.
— Ладно.
Вот и всё. Это заняло девять секунд. Ко второму курсу у меня в папке двадцать три варианта одной и той же расчётки по теплотехнике, и в каждом варианте я специально оставляю разные помарки: где-то не тот шрифт в подписи к таблице, где-то запятая вместо точки в третьем знаке, где-то лишний пробел перед скобкой. Если сдать двадцать три одинаково чистых работы, Стариков заметит. Если сдать двадцать три по-разному грязных — не заметит никогда, потому что грязь индивидуальна, а чистота одинакова.
Денег я не беру. Мне их предлагают, и я говорю: да ладно, брось. И я вижу, как у человека в этот момент отпускает лицо, — и вот за это я и работаю. Самые совестливые придумывают обход. Они вкладывают деньги внутрь папки, между листами, ближе к середине, — так, чтобы я нашёл их уже дома, за столом, когда отказываться некому и не перед кем. Я разворачиваю чужие чертежи, и оттуда выпадает пятисотка, сложенная вчетверо, и я сижу и смотрю на неё, и мне неприятно, как будто бы от меня откупились как от проститутки. Деньги закрывают долг. Пока человек тебе должен, он про тебя помнит. Поэтому я ещё и даю в долг сам. Ночами я работаю в копицентре, здесь тихо, только мерно гудят, прогреваясь, здоровенные промышленные плоттеры, пахнет озоном и горячей бумагой. Ночью работы меньше, а платят в полтора раза больше - по ТК это считается компенсацией за за вредность, за сбой циркадных ритмов. Но мне всё равно. Я привык залипать в интернете до поздна. Экран монитора заливает глаза холодным синим светом. В этом виртуальном потоке никто никому ничего не должен. Там мы все безымянные призраки, которые забывают друг друга через секунду после того, как закрывают вкладку. Холивары, гуро-треды, псиопы, лахта, кащуны - от всего этого можно свихнуться - посещают меня такие мысли. Откуда мы знаем кто пишет посты в интернете, являются ли эти посты правдой, с какой целью их пишут и есть ли цель вообще. Что стало бы с человеком который черпает информацию о реальности только из паст в интернете? Всё что я зарабатываю, расходится по чужим карманам под честное слово. У меня блокнот, в клетку, столбиком: фамилия, сумма, дата. Возвращает примерно один из пяти. Девятнадцать человек, которые про меня помнят - мне это греет душу.
Телефон звонит в 23:40.
— Жень, ты спишь?
— Нет.
— Я не могу.
Лена звонит с параллельного потока, второй месяц, всегда после одиннадцати. Сейчас она сидит в ванной на бортике, я слышу эхо и капающий кран.
— Он написал. Через три недели молчал и написал "привет".
— И всё?
— "Привет". Одно слово, Жень. Одно слово. Что мне с этим делать?
— А ты что хочешь сделать?
— Не знаю. Я хочу ему написать, что он мразь.
— Напиши.
— Я не могу, он тогда решит, что мне не всё равно.
— А тебе всё равно?
— Хи-хи, ты страшный человек
- Ну... ни всем дано родиться с модельной внешностью
— Слушай, а если я ему напишу, что видела его в "Зажигалке" с этой... как её. Он же взбесится?
— Взбесится.
— Отлично. Диктуй.
— Что?
— Ну ты же умеешь. Сформулировать там... — я так не умею.
И я формулирую. Я лежу в темноте и диктую ей сообщение мужчине, которого никогда не видел, и подбираю слово так, чтобы попало точно под рёбра, и когда она читает вслух то, что я надиктовал, и говорит "ой", и хихикает, — у меня внутри поднимается такая тёплая волна, что я закрываю глаза.
— Жень.
— М.
— Ты не представляешь, как мне с тобой повезло.
— Ну.
— Правда. Ты как подруга, только надёжнее.
Тишина.
— Ты обиделся?
— Нет.
— Ты обиделся. Жень.
— Я не обиделся.
— Ну ладно тебе. Ты знаешь, что ты у меня самый лучший.
Она в ванной, а на другом конце провода я, лежу на кровати в темноте. В окне отражается комната и в комнате худой сутулый парень с трубкой у уха. Все на потоке, включая её, включая, я думаю, вахтёршу в общежитии, убеждены, что я в неё влюблён. Классическая френдзона: тихий преданный друг, безответное чувство, всё понятно, всё на своих местах, вопросов больше нет. Но я не влюблён в Лену. Она довольно красивая, но красивых девушек много, а я один. "Как подруга, но только надёжнее". Хотел бы я быть на месте её подружек - ходят по клубам, на парах бывают редко, а на каникулах после сесии улетают путешествовать в Тайланд, Турцию, Европу. Наверное из этих соображений её номер до сих пор не был закинут в чёрный список. Всё равно что смотреть американские фильмы про студентов: в лучах калифорнийского солнца движется маслкар к кампусу университета, где сочные чирлидерши в коротких юбках машут плотным двухметровым парням в каркасной экипировке, спортсмены в шлемах с решетками сшибают друг друга под рев трибун. Звездные квотербеки, талисманы команд в меховых костюмах медведей и тигров, выборы короля и королевы бала, где решается вся твоя юношеская значимость. После финальных титров эран затухает, и в его отражении остаётся лишь серая многоэтажка в забытом ПГТ, напротив сибирскоязвенного скотомогильника, под скрытым от божьего взора свинцовым небом.
Она звонит в час сорок.
— Жень. Жень, забери меня.
— Откуда?
— Я в "Зажигалке". Жень, я не могу, приезжай.
Она плачет. Она плачет по-настоящему, взахлёб, в трубке музыка и чьи-то голоса. Я живу 25 км от города. Февраль, полтретьего, автобусов нет. Такси стоит триста двадцать рублей — это две смены. Да и что подумают родители? Я никуда не выходит из дома кроме как в университет. А тут ещё и в бар, почти в два часа ночи, может там меня вообще пришьют. Ехать страшно. А что если у неё большие неприятности. Что тогда обо мне подумают? Что я ненадёжный человек, который испугавшись бандитов в баре сразу же сливаюсь? Эти мысли точно не дали бы мне уснуть. Надо ехать. Убедившись что родители спят, я тихо пробрался в корридор и проскрипел ключем. Пробок нет, дороги пусты и вот я стою у входа в "Зажигалку" с трёх часов. Из дверей выходит пар, охранник в чёрном смотрит на меня минуты четыре, потом перестаёт. В три двадцать она выходит. Она выходит смеясь. Она выходит под руку с высоким парнем в расстёгнутом пуховике, и они смеются оба, и она отталкивает его в грудь тем самым движением, и поправляет волосы за ухо. Потом видит меня.
— Же-е-еня! — Она бросает его руку и идёт ко мне, разведя руки. — Ты приехал!
От неё пахнет сладкими сигаретами типо Kiss или Chapman.
— Дим, это Женя. Женя — это мой самый лучший друг на свете. Самый лучший, ты понял? Я тебе про него рассказывала.
Дима смотрит на меня сверху вниз секунды две не отрывая взляда и кивает бровями. Затем разворачивается и уходит в сторону парковки, не попрощавшись, и она смотрит ему вслед, и я вижу, как у неё меняется лицо.
— Вот козёл, — говорит она весело. — Ну и пошёл.
В такси её начинает мутить на Ворошиловском мосту.
— Останови, — говорю я водителю.
— Тут нельзя.
— Останови, я заплачу.
Он останавливается. Она стоит на четвереньках у бордюра, и её выворачивает, и я держу её волосы. Я собираю их сзади в горсть и отвожу назад — двумя руками, как это делают, — и держу, и второй рукой придерживаю ей лоб, и она хрипит и просит воды. Воды нет. Снега что ли попей. Мост, февраль, ветер с реки такой, что режет. И вот я стою и держу её волосы, и они тяжёлые и холодные, и в них попал снег. Мне так хорошо, как не было за весь год.
— Ты только не бросай, ладно? — говорит она в асфальт.
— Не брошу.
— Ты один у меня.
Я довожу её до подъезда. Денег на обратное такси нет, и самое ужасное, я совсем не понимаю где я нахожусь.
Иду по фонарям, потом наугад. Февраль, ветер с реки, в кроссовках хлюпает. На окраине меня обгоняет снегоуборочная машина, обдаёт с ног до головы и сигналит — то ли извиняется, то ли смеётся над моим нелепым положением. В пять сорок на кольце у рынка стоит первый пригородный. Водитель пускает меня без билета: смотреть на меня ему, видимо, дороже двадцати восьми рублей. В семь я открываю дверь своим ключом — медленно, двумя руками, как открывают сейф.
На кухне горит свет. Отец сидит у окна в майке и трениках, перед сменой, курит в форточку и стряхивает в банку из-под горошка. Смотрит на меня. На джинсы, мокрые до колена. На рукав, где подмёрзло Ленино. На руки — я их, оказывается, так и держу согнутыми, как будто в них до сих пор чьи-то волосы.
— Разуйся, — говорит отец. — Мать не буди.
И отворачивается к форточке. Вечером мать ничего не спрашивает. Через неделю тоже. Он ей не сказал.
...
Апрель. Я стою рядом с кабинетом, в ожидании лекции по химии.
— Жень, ты Марину помнишь? С третьей группы, с каре.
— Не помню.
— Ну неважно, ты ей понравился.
И как люди способны говорить такие неловкие вещи в открытую? Я даже и не знаю что ответить. Я явно не был готов к подобной ситуации. Ну, раз нечего ответить - лучше промолчу - подумал я.
— Пошли, я тебя с ней познакомлю, суббота, шесть, "Сан-Бейкери" на Соборном. Не подведи меня. Ну.. Ты придёшь?
"Не подведи меня" - отпечаталось в голове. Я просто кивнул. Подошёл препод, все начали толпиться в дверной проём.
Марина оказалась симпатичной. Она заказывает чай и разговаривает нормально — про пары, про то, что хочет в Питер, про сериал, который я не смотрел. Она задаёт мне вопросы. Она задаёт мне вопросы, и это первый человек за два года, который задаёт мне вопросы, и я не могу на них отвечать.
— А ты чем занимаешься, кроме учёбы?
— Работаю. В копицентре.
— И как?
— Нормально.
Пауза.
— А из книжек что любишь?
— Я такое не ем.
Пауза. Мда, такая себе шутка. Она смотрит на меня и, я вижу, честно ищет, за что зацепиться, и не находит. И от этого становится физически душно. В семь пятнадцать звонит телефон. Лена. И я беру. Я беру трубку при Марине, за столом, и говорю: "Да. Что случилось?" — и слушаю четыре минуты, и говорю: "Не пиши ему. Подожди до завтра".
Потом кладу телефон на стол. Марина смотрит на меня.
— Лена? — говорит она.
— Да.
Она берёт чашку двумя руками, отпивает и ставит.
— Слушай, — говорит она. — А ты в курсе, что она меня попросила?
— В смысле?
— Ну, она мне сказала: сходи с ним, ради меня, ты ему понравилась.
Я молчу.
— Ты извини, я пойду. Мне правда пора.
И уходит. А я сижу один за столиком в "Сан-Бейкери" на Соборном, уставившись в одну точку. Более бессмысленного времяпрепровождения я и придумать не мог.
- Принести вам счёт?
- Да, пожалуйста.
- Всего девять тысяч пятьсот рублей.
- Сколько?! Кхм... Извините, да, я сейчас.
---
## 2. Хватит быть славным парнем
Копицентр "Формат А" стоит в цоколе жилого дома напротив автовокзала и работает круглосуточно. Единственное требование ночной смены — не спать, а я и так не сплю. Об копицентре надо сказать отдельно, потому что в отличии от той шараги, именно он стал для меня настоящим университетом. Через мои руки за четыре года проходит всё, что человек может захотеть размножить. Дипломы. Курсовые. Резюме, где в графе "достижения" написано "ответственность". Паспорта, снилсы, свидетельства о смерти. Фотографии на памятники — их приносят чаще всего вечером, и почти всегда женщины. Женщина лет шестидесяти кладёт передо мной снимок: молодой парень на пляже, загорелый, щурится, и его обнимает за плечи девушка в купальнике.
— Вот эту убрать можно?
— Можно.
— А руку оставьте.
— Чью руку?
— Её. На плече.
Я смотрю на неё с недоумением.
— Ну а как он один-то будет, — говорит она. — Пусть рука.
Я убираю девушку и оставляю руку. Полтора часа в фотошопе, восстанавливаю плечо, тяну песок. Получается парень, которого обнимает отрезанная по локоть женская рука.
Она смотрит на экран и говорит:
— Вот! Хорошо! А то что она там...
Ещё через нас идут объявления. Пропала собака, чёрная, мопс, отзывается на кличку "Чурка". Сдам койко-место в бетонном подвале загородного дома, порядочным, только девочкам. Помогите Ванечке, диагноз, реквизиты, фото ребёнка с воздушным шариком. На третий месяц я замечаю, что реквизиты у Ванечки, у Мироши и у Алисочки одни и те же. Разумеется всё это я обязан распечатать. Плоттер - каретка скользит по бумаге - зеркало человеческих душ. И ещё через нас идут брошюры. "Женские практики". "Мужские практики". "Финансовая свобода за 90 дней". "Хватит быть удобным". Один заказчик печатает раздатку под названием "Кирпичи 2.0" — семьдесят пять страниц А5 на скрепке, четырнадцатый кегль, поля в три сантиметра, чтобы казалось толще. Восемьсот копий в июле. Двести в сентябре. К октябрю приходит с копией определения арбитражного суда о признании его банкротом и введении реализации имущества. Я стою ночью у ксерокса, он гудит и всасывает воздух, и я вынимаю из лотка тёплые пачки чужой мудрости. Бумага после печати тёплая, как что-то живое, и я иногда держу её на предплечьях дольше, чем нужно.
Конец ноября, четвёртый час ночи. За стеклом синий сумрак и оранжевый свет, автовокзал мигает, от каждой открытой двери валит пар. Заходит мужчина. Пальто. Лет тридцать пять. Мягко говоря он выглядит так, будто вопрос о деньгах для него уже закрыт. И совсем не по причине высокого достатка. Глаза чуть навыкате, лицо спокойное, мимика отсутствует. Кажется, как большинство людей подобного типажа, сейчас он должен мерзко улыбнуться на секунду в качестве приветствия. Но он не улыбается. Кладёт на стойку флешку.
— Двести штук. Скрепка слева, обложку на плотной.
Я вставляю флешку, открываю файл, проверяю поля. Он стоит и таращит на меня.
— Прочитал?
— Поля проверил.
— Прочитай.
Я читаю первую страницу.
- "Вы всю жизнь оплачиваете чужой комфорт. Пора выставить счёт". Хм...
— Ну?
— Нормально.
Он берёт стакан из кулера, наливает воды, отпивает.
— Двадцать два. Живёшь с родителями. Отец воспитанием не занимался. Учишься, потому что родители заставили. Делаешь чужие лабы бесплатно. Даёшь деньги в долг, возвращает один из пяти. Есть девка, которая названивает тебе среди ночи, и ты как пёсик бежишь выслушивать её нытьё - но, увы награда пёсику не полагается.
— Ну и кто ты. Откуда ты про меня столько накопал? — говорю я.
— Ниоткуда. Это был вопрос. Я всего лишь поинтересовался.
Он ставит стакан.
— Таких как ты в этом городе тысяч сорок. Тебя случаем не не этом ксероксе распечатали? - сказал он, ударив по верхней крышке принтера.
Гость явно зашёл слишком далеко. И в прямом смысле тоже. Надо было вообще ему запретить входить за стойку персонала. Просто налить стаканчик с водой и протянуть через стойку. Но с другой стороны, что поделать, не полицию же вызывать, он пока ничего противозаконного вроде бы не сделал.
— Ладно, не парься — Печатай давай.
Он отходит к подоконнику, садится, достаёт телефон. Через двадцать минут он поднимает голову.
— Обед у тебя когда?
— Я уже пообедал.
— И что ты на одноразовом питании сидишь?
— По одному в смену. По ТК больше часа нельзя.
— Кто сказал?
— Директор.
— Она сейчас тут?
— Нет. Ночью они не работают.
Он смотрит на меня.
— Значит, никто не сказал.
— Там камера.
— Где?
Я показываю глазами. Он встаёт, подходит к стойке, разворачивает камеру объективом к стене — спокойно, двумя пальцами, как поправляют картину, — и возвращается.
— Она пишет?
— Я не знаю.
— Значит, у тебя ноль проблем и полчаса. Пошли.
— Куда?
Не слушая меня, он выходит из здания. "Спиздил похоже что-то, и решил свалить" - первая мысль в голове. Надо его догнать. Я выбегаю из офиса, и бегу за ним. Он оборачивается и разводит руками:
- О, ты всё такие проголодался, пошли поедим.
Мы стоим за автовокзалом, у торца, где склад и три поддона. Он достаёт две бутылки, открывает обе о край стола и суёт мне.
— Держи.
— Я на смене.
— Ты на смене двадцать второй год. Давай, чё ты.
До этого момента, я никогда ещё не пробовал алкоголь, и не представлял какое пиво на вкус. Родители рассказывали что оно горькое, на вкус как яд, и что пьют его только бомжи и сатанисты, чтобы отравиться и умереть. Так вот, это чистой воды ложь. Я делаю три глотка и ощущаю приятный горьковатый вкус, чем-то отдалённо похожий на квас.
— А ведь это довольно вкусно
- Ну, за знакомство. Кирилл.
- Знаю. У тебя бейдж.
И примерно на седьмой минуте происходит то, ради чего, как я понял, вообще существует алкоголь. Плечи совершают неуловимое, плавное движение — они опускаются и отводятся назад, освобождая зажатую грудную клетку, а позвоночник мягко вытягивается струной, обретая естественную, гордую и легкую осанку. Пальцы и кисти рук становятся подвижными, сбрасывая сцепшую их скованность, а в ногах появляется пружинящая, воздушная легкость, будто земное притяжение на мгновение ослабило свою хватку. Напряжение, словно невидимый подвешенный к судну груз, обрезав канат, уходит на дно.
— Ну давай рассказывай.
— Что сказать?
— Всё что думаешь.
— Я подумал, что сейчас, наверное, смог бы пройти сквозь стену.
Он смотрит на меня очень долго. Потом хохочет — коротко, вверх, в темноту.
— Ты шизоид? С головой норм всё?
— Нет.
— Отлично. — Он чокается со мной горлышком. — Нормальные скучные.
Патрульная машина заезжает во двор с погашенными фарами, как заезжают, когда знают, куда едут.
— Стоять.
Их двое. Молодые, лет по двадцать пять, один сразу берёт в сторону, чтобы отрезать проход между складом и забором.
— Документы.
- Что такое?
— Распитие алкогольных напитков в общественном месте. Документы, пожалуйста.
И тут Кирилл, не поворачивая головы, говорит мне немного тревожным штробасом:
— Беги, чё стоишь.
Бросает бутылку. Мы удираем между складом и забором, там щель в полметра, я боком, куртка цепляется, рвётся с треском. Двор, детская площадка, качели. Сзади орут. Мы через хоккейную коробку, в дальнем углу доска отходит, я знаю, что она отходит, я тут четыре года хожу с работы, — я ныряю в дыру первый и придерживаю ему. Дальше арка, помойка, вторая арка, и мы вылетаем на Пушкинскую, где горит витрина круглосуточной аптеки. И идём шагом. Просто идём шагом, мимо аптеки, руки в карманы, и сзади тихо. Не могу дышать. В горле железо, в лёгких - кровь. Согнулся пополам у столба. Кирилл стоит рядом и смотрит на меня сверху.
— Про доску откуда знал?
— Я тут хожу.
— Четыре года ходишь и знаешь, где в заборе дыра. — Он кивает сам себе. — Походу это твой единственный талант. Ты видишь, где можно пролезть.
Он смотрит на часы.
— Ну, по домам.
Уходит, потом оборачивается.
— В субботу, шесть вечера, Ленина двенадцать, бизнес-центр, третий этаж.
— Что там ?
— Скоро узнаешь.
Вернувшись в офис, обнаружил что Кирилл совсем забыл оплатить распечатку, да и сами бумаги. Ну, что поделать, за кассу спросят, придётся оплатить из своего кармана. Тринадцать тысяч... слишком накладно. Ну, ладно, в субботу заскочу в Кириллу отнесу бумаги - он оплатит.
...
Ленина, двенадцать. Третий этаж, кабинет 25. На двери табличка прежнего арендатора — "Ипотечный брокер „Доверие“", её не открутили, просто заклеили сверху листом А4, на котором от руки написано: "СЧЁТ. 18:00". В коридоре складной стол. Парень в поло, чуть старше меня, собирает телефоны в пластиковый лоток, как на досмотре в аэропорту.
— Мне бы Кирилла. Я вот ему распечатку принёс
Внутри сорок стульев, мотивационные постеры на английском, купленные оптом, кулер, запах ковролина. Приходит человек сорок, от девятнадцати до пятидесяти. Мужик в первом ряду сидит в костюме на два размера больше и держит спину так, будто костюм за ним следит. Кирилл выходит без бумаг. Находит меня глазами и, вместо того чтобы отвести в сторону, зовёт к доске.
— Иди сюда.
Он отсчитывает купюры вслух, при всех.
— Тринадцать четыреста минус аванс. Двенадцать девятьсот. Считай.
Считаю. Двенадцать девятьсот.
— Сходится?
— Сходится.
— Ты через весь город приехал в субботу вечером за своими деньгами. — Он поворачивается к залу. — А теперь пусть кто-нибудь скажет мне, сколько он за этот месяц раздал бесплатно.
Тишина.
— Не помните. Никто не помнит. Садись.
Парень в поло раздаёт бланки. Формат А5, слева бледная продольная полоса. Барабан. У нашего аппарата такая полоса с июля, и видно её, только если знаешь, куда смотреть.
— Ставка, — говорит Кирилл. — Берёте месячную зарплату и делите на сто шестьдесят пять. Это цена часа вашей жизни. У кого получилось меньше двухсот — руки.
Поднимается лес рук. Двадцать восемь тысяч делить на сто шестьдесят пять — сто семьдесят.
— Ожидаемо. Теперь посчитайте всё, что вы отдали даром. Не близким — вообще всем. Кто попросил, тот и взял.
Минут десять в зале только скрип ручек и кулер. Потом во втором ряду встаёт мужик лет сорока пяти. Начальник участка на "Красном котельщике", руки как лопаты, шея больше моей ноги. Бланк он не сдаёт, он просит слова.
— А я не за месяц..., — говорит он. — Я за все четырнадцать лет посчитал.
— Читай.
— Лариса. Четырнадцать лет по два часа в день. Ставка: триста рублей. — Он смотрит в бумагу дольше, чем нужно, чтобы прочитать одну строчку. — Итого три миллиона шестьдесят шесть тысяч.
Зал молчит. Слышно, как булькает кулер.
— Она мне в понедельник сказала... — Он останавливается. И он плачет. Начальник участка, сорок пять лет, руки как лопаты, плачет посреди зала стоя, не закрывая лица, потому что закрыть лицо он не догадался.
Кирилл кладёт ему ладонь на плечо и смотрит в окно, будто подбирает слово.
— Это не слабость. Это привычка. — Пауза. — Привычку можно сменить.
Зал встаёт. Сорок человек хлопают, мужик вытирает лицо запястьем. Кирилл поднимает ладонь, и зал садится за полсекунды.
— Теперь главное. Счёт не отдают. Ни жене, ни отцу, ни другу. Они не заплатят — у них таких денег нет и не будет. Кто пойдёт домой и положит бумажку на стол, тот дурак и больше сюда не ходит.
— А кто тогда платит? — спрашивают из четвёртого ряда.
— Улица, — говорит Кирилл. — Вам должен город. Город и вернёт. Неважно, кто конкретно, важно, что берёте вы.
Мой бланк остаётся пустым. Кирилл идёт между рядами и притормаживает надо мной.
— Пусто.
— Не посчитал ещё.
— Хорошо. — Он забирает бланк, складывает вчетверо и убирает во внутренний карман. — Значит, будешь раздавать.
— Что раздавать?
— Бланки. Триста в неделю. Печатать, резать, привозить. Ставка — сто семьдесят.
— Это моя