За окном слышались предсмертные стоны ломающихся деревьев. Доносившийся гром и вспышки молний неумолимо приближались.

Мерцающий монитор озарял захламленное жилище. Дрожащие в неистовых конвульсиях пальцы раз за разом опускались на покрытую пеплом истершуюся клавиатуру. Стук и скрежет насилуемых клавиш отдавался эхом в висках, но воспаленное сознание отказывалось реагировать на боль. 

Все его внимание было обращено к экрану, — к месту, где все пороки человечества собрались в едином клубке. Будто коварные змеи, безымянные создания переплетались в богопротивных узорах, соревнуясь в грехопадении. 

Здесь он узрел все:

Блуд и прелюбодеяние — снедаемые страстями чёрные души проводили часы, выискивая новых жертв для своей похоти. Кошкодевочки, трапомальчики и бесконечный водопад нарисованных полуголых тел образовывали нечестивый калейдоскоп, искря неестественно большими глазами и завлекая заблудших гротеском на человеческое естество.

Сквозь скрежет клавиш и рев бури прорвался далекий гулкий смех..

Чревоугодие — вздуваясь, животы растягивались в исступлении богохульного экстаза. Будто в насмешку над чревом богоматери, с каждым днём становясь всё больше и больше, сочащиеся бледными струями туши являли миру свои мерзкие складки. Разверзаясь подобно гиенам, они требовали новых подношений.

Ноздри уловили гнилостный дух заветренного майонеза, разлагающегося в утробе начиненного мертвой плотью теста.

Алчность — ненасытна, безранична, и ничто в этом мире не способно её обуздать. Гнилые души требует всё больше и больше. Получая одно, немедленно жаждут другого. Бездна корысти выставляет чревоугодие почти что добродетелью, ибо оно одно сдерживает бездонную пропасть желаний.

Пятисотенная купюра слетела с заваленного чистыми писаниями стола, исчезая во мраке у трясущихся ног.

Праздность — не порок, а цель существования. Как злая пародия над житиями святых, их лень выпячивается напоказ, и раскинувшись заплывшими телесами, потешается над благодетелью. Ни земные, ни небесные блага ничего не значат для этих тварей. Лишь безвременье бездействия, проводимое в бесконечном водовороте часов, дней, веков…

Порыв ветра резко распахнул закрытое окно и леденящий воздух отозвался потусторонним шепотом: “Рерайт… Рерайт…”

Гнев — остервенело грызёт чёрные внутренности, воспаляя на телах взбухшие гнойники. Переливаясь на ненавистном им солнце, они пульсируют в ожидании жертвы. Подпуская несчастных ближе, лопаются, осыпая гроздьями ни в чём не повинные души. Ничто не в силах остановить первобытное зло. Гнев осыпает детей земных пеплом ярости, проклиная их и стращая уподобиться Ему.

— Лалка… — прохрипели давно отключенные динамики.

Зависть — единственное чувство, испытываемое к живым. Улыбка отзывается болью в груди, смех слышится истеричным звоном. Успех сводит судорогой скулы, радость рвёт падшие души на части. И лишь слёзы заставляют влажные уста дрожать в удовлетворении. Неудачи, страдания и боль баюкают терзаемую завистью и сочащуюся ядом плоть сиих созданий. Чужое счастье подобна анафеме.

Внезапный подземный толчок заставил книжную полку провалиться.

Гордыня — она и она одна затмевает все прошлые грехи. Их заносчивость — неприступный утёс, насмехающийся над волнами реальности, бессильно плещущимися внизу. Их самолюбие жарче солнца, нежнее прикосновения матери и крепче любви создателя к сущему. 

Они — столпы самомнения и лжи, переплетенные со всеми грехами, известными человечеству. 

Они — ересиархи собственной религии. Глашатаи тьмы, предвестники вечного кошмара и вечная угроза всему, что явлено творцом. Люцифер, Вельзевул, Мефистофель — жалкие пародии, служащие лишь обманчивой обёрткой для истинного воплощения Ужаса. 

Во имя сущего, ради любви к жизни и близким, он встал на защиту мира! Он остановит восход оранжевого солнца! Он запалит в себе костёр праведной ярости и наконец очистит мир от мерзости! 

— Ну, на этом, пожалуй, общение с Джеймсами и закончу…

Раскаты грома чудились хохотом истеричной мартышки, застилая взор кровоточащих глаз, но дрожащие пальцы продолжали свой праведный труд:

— Советов в фак накидал… — указательный палец с хрустом переломился под неестественным углом.

— Понял, кто половина сидящих в треде людей… — пятисотенная купюра взлетела из под стола и лезвием прошлась по лицу.

По колену затараторили капли артериальной крови.

— Время прощаться… — легкие сдавило гнилостным духом древней шаурмы.

Хрипя и силясь впустить в себя хоть каплю кислорода, он тратил последний вздох.

— Для нормальных: личка на АТ открыта… — ярость бури вновь хлестнула по оконным ставням, ломая и разрушая твердый пластик.

Оторванные обломки устремились к сидящему за столом. Острые осколки впились в лицо, горло, руки. Накативший рев далекого зверя оборвался на взлете — комната погрузилась в тишину. Лишь стук сочащихся глазных белков по пыльному полу нарушал долгожданный покой.

Пустые глазницы, уставились в монитор. Вывернутые под всевозможными углами пальцы, зависли над клавиатурой. Торчащий из шеи саморез переливался в блеске экрана, отражая последнюю строку сообщения:

— Крынов.