Промозглый осенний ветер хлестнул меня по лицу.

Я вздрогнул и кое-как разлепил казавшиеся неподъёмными веки.

Голова раскалывалась. Внутренности скрутило в тугой узел, в висках ломило. Перед глазами плясали мушки, а во рту словно кошки нагадили.

— Глянь, Карл, он шевельнулся! — крикнул задорный мальчишеский голосок на смутно знакомом — и вместе с тем целиком понятном — языке. Ему вторил другой:

— Так он не окочурился, а просто упился. Ну, сейчас мы его растормошим! Нечего тут валяться, пьянь!

Накатившая дурнота мешала собраться с мыслями.

Сплошной туман в голове.

Усилием воли я разогнал его и порылся в памяти, пытаясь вспомнить, кто я такой и где очутился. Ничего, пустота, бездонный провал. Зато до меня дошло, на каком языке общались мальчишки. Старонемецкий, давно вымерший. На нём разговаривали ещё до Объединения Народов.

Вспомнить бы ещё, что за зверь это Единение… Одинокий кусочек пазла вынырнул из бездны, но цельной картины из него не сложить.

В глазах слегка прояснилось, и я различил, что метрах в пяти стояли два подростка в помятых, с чужого плеча пальтишках и штанах, перетянутых верёвкой. Я сидел на стоптанной земле полузакрытого дворика, привалившись к стене; напротив высился трёхэтажный дом. Вдалеке фырчали двигателями машины, слева, где виднелся кусок улицы, гремел по рельсам допотопный трамвай.

Почему допотопный? Я был уверен, что мне доводилось видеть и более совершенную технику. Но попытка вспомнить закончилась болью столь сильной, что я на время отложил самокопание.

Были дела поважнее.

— О, очнулся. Но поздно. Сейчас я его…

Левый подросток взвесил в руке камень чуть меньше куриного яйца, а затем без затей швырнул его в меня.

Пусть я толком не пришёл в себя, вбитые множеством тренировок рефлексы заставили действовать. Вот только тело оказалось не готово к такому напряжению. Вместо плавного ухода в сторону получился рваный рывок, от которого внутри всё перевернулось, а к горлу подкатила тошнота. Я с трудом подавил порыв выплеснуть на землю содержимое желудка.

Да я же пьян, с изумлением осознал я. Нет, не так.

Мной владело похмелье. Дикое, ужасное, всепоглощающее похмелье.

Но как это возможно? Каждое тело перед Скачком проходит тщательную обработку на генетическом уровне, алкоголь физически не способен повлиять на него… Я попытался ухватить за хвост исчезающую мысль, но та ускользнула от меня с отвратительной лёгкостью.

— Промахнулся, — с досадой цокнул языком мерзавец. — Повезло ему, вовремя

Он обернулся к Карлу.

— Давай следующий.

— Но разве мы не запасали их для…

— Не мели ерунды! Если не показать, что ему здесь не рады, этот забулдыга повадится шастать сюда. Ты хочешь такого соседства?

— А если позвать патрульного?.. Им бы только помахать дубинкой.

— Сами разберёмся, — фыркнул заводила и забрал камень у своего подельника.

Пока они разбирались между собой, я копил силы для нового броска: незаметно разминал застоявшиеся конечности, посылал импульс за импульсом в мышцы, которые отвечали всё более уверенными сокращениями. Я словно… обживался в новом теле. Проводил инспекцию, как как проводит осмотр придирчивый покупатель жилья.

С каждым мгновением мне становилось легче, исчезала эта отвратительная тяжесть, эта тошнотворная интоксикация… Я коснулся виска; в нём стрельнуло, и мир обрёл отчётливость. Цвета стали ярче, запахи — сильнее. Тугой обруч, сдавливавший грудь, исчез.

Я толком не понимал, что именно я делаю. Это знание оставалось за густой пеленой, отделявшей меня от моей памяти. Я будто следовал некоему протоколу, намертво вбитому в подсознание.

Тело по-прежнему пребывало в паршивом состоянии, но, по крайней мере, теперь мне не грозило упасть в обморок. Я прикинул расстояние до подростков, рассчитал траекторию, по которой будет лететь снаряд — и успешно перехватил его в воздухе перед собой.

— Это он как умудрился? — выдохнул Карл с беспокойством в голосе. — И зыркает, будто дырки пробуравить хочет. Генрих, пошли отсюда, пока он не поднялся… Не нравится мне это. Он же здоровый, прям медведь.

— Чепуха, — отозвался Генрих, — здоровые всегда неповоротливые, а этот ещё налакался, как свинья. Вот я его…

Договорить он не успел. Почувствовав в ногах силу, я рванул к нему. Мир передо мной качнулся, но устоял — остаточное влияние похмелья, которое не удалось прогнать полностью. Цели своей я достиг, покрыв расстояние между мной и мальцами в один могучий прыжок. Карл, как более умный, был настороже и вовремя отскочил, а вот Генриха я цепко ухватил за плечо — и чуть не разжал пальцы, ощутив под тонким пальто хрупкие кости, на которых явно недоставало мяса.

Только тогда бросились в глаза впалые щёки сорванцов и их бледность. Рядом с Генрихом я казался настоящим гигантом, почти вдвое выше, с ладонью, в которой запросто поместилась бы его голова. Я готов был поклясться, что мои пальцы ненамного тоньше его рук.

Губы паршивца распахнулись в немом крике. Ещё бы, когда на тебя мчится этакая туша, попробуй не испугайся. Передо мной разбегались, бросая винтовки и выскакивая из траншеи, вражеские солдаты, что мне какой-то сопляк!

Нет, это не моё воспоминание. Слишком много в нём звериной радости. Может быть, досталось в наследство от прошлого владельца тела? Но это чушь, тела выращивают в лаборатории, нельзя пересадить разум туда, где уже есть хозяин…

Цепочку мыслей прервал визг мальчишки, наконец-то осознавшего ужас своего положения. Он принялся отчаянно вырваться, я же, стараясь нащупать путь к своей памяти, придерживал его двумя пальцами, словно суетливого жука. Подельник парня дал дёру — его нескладная фигура как раз мелькнула у выхода на улицу и мгновением позже исчезла за углом.

Я покосился на Генриха.

Вот какой у тебя дружок, парень. Вот цена вашей дружбы.

А Генрих вдруг обмяк. Похоже, он смирился с тем, что удрать от меня не получится.

— Нет-нет-нет, не бейте меня, уважаемый… герр, герр…

— Кляйн, — всплыло из глубин сознания. — Макс Кляйн.

Имя определённо принадлежало не мне. Скорее всего, так звали прошлого владельца этого тела.

— Герр Кляйн, клянусь вам, я не хотел, я не думал в вас целиться, я нарочно мазал, это была просто игра!

На мгновение я ослабил хватку, и в глазах Генриха загорелся огонёк надежды: а что, если клюнет и отпустит? Но он быстро потух, когда я ухватился за его ухо. Ухватился осторожно, даже нежно, чтобы ненароком не оторвать — всё-таки мы находились в совершенно разных весовых категориях. Я слегка потянул сорванца вверх, вынуждая встать на цыпочки, склонился и чеканно проговорил в ухо, налившееся красным:

— Никогда, слышишь, никогда не смей швырять в людей камни.

Эксперимент вышел удачным: я не только понимал местных, но и мог изъясниться с ними так, чтобы понимали меня. Впрочем, вряд ли в этот миг Генриху было дело до возможной неразборчивости моей речи, странных ударений и нездешнего акцента. Если всё это и присутствовало, он виду не подал.

— А-ай! Ой! Я п-понял! Понял!

— Ну-ка повтори, что ты понял? — рыкнул я и внутренне поморщился.

Не голос, а натуральное рычание. Таким нужно вести в бой войска, а не поучать зарвавшихся молокососов. С другой стороны, я не собирался его колотить, а небольшой урок ему не повредит.

Сорванцу хватило наглости метнуть в меня полный ярости взгляд. Я встретил его безмятежной улыбкой, — но мальчишка прочёл в ней нечто такое, чего я в неё явно не закладывал, потому как запал его моментально погас. Более того, парня бросило в пот, челюсть его задрожала.

— Н-не убив-вайте, г-герр Кляйн…

Перемена его настроения была столь разительной и показательной, что у меня пропало всякое желание учить его. Он был невоспитанным хулиганом, но хулиганов надлежало перевоспитывать, а не запугивать до полусмерти — если, разумеется, они не мешали цели миссии…

Передо мной вновь замаячил призрак воспоминаний, без сомнения принадлежавших мне. Но едва я потянулся к нему, меня бесцеремонно отвлекли. На сей раз это была женщина, которая выскочила из подъезда одного из домов. Наспех нацепленная меховая шапка, которая оставляла одно ухо открытым, придавала ей лихой, даже боевой вид. Шурша юбкой, она подлетела ко мне. Кулаки были её сжаты, и у меня возникло подозрение, что она вот-вот набросится на меня. Однако её решимость поубавилась, когда она в полной мере оценила мою комплекцию и вместо кавалерийского наскока разразилась криком:

— Немедленно отпустите его, отпустите моего мальчика, вы, зверь! Кто дал вам право распускать руки? У Генриха ничего нет, можете не трясти его, нет ни пфеннига! Подумать только, здоровый лоб, а вытряхивает деньги из детей! До чего докатилась эта страна, если такие, как вы, вместо работы занимаетесь грабежом!

— Правильно ли я понимаю, что вы мать этого никчёмного бедокура? Вы-то мне и нужны! К вашему сведению, он с другом бросался в меня камнями, когда я…

Тут я слегка замялся, поскольку признаться в том, что прошлый владелец тела налакался до беспамятства и отключился возле её дома, означало ставить себя в заведомо проигрышное положение. Кто захочет слушать пропойцу, тем более настолько опустившегося, что готов спать на улице?

— …Когда мне стало плохо. Потому я был бы крайне признателен вам, если бы его отец устроил ему хорошую порку, поучить манерам, — закончил я после небольшой паузы.

Генрих открыл было рот, однако захлопнул его, когда заметил, что я смотрю на него.

— Мой мальчик не таков! — немедленно встала на защиту своего чада мать. — У него доброе сердце, он наверняка подошёл к вам, чтобы справиться о самочувствии, а вы…

Она принюхалась.

— От вас разит! Вы пили!

В этом я был вынужден согласиться с ней. Обострившееся после первичной перестройки организма обоняние настойчиво подсказывало мне, что я должен как можно скорее принять ванну. Я бы не удивился, если бы выяснилось, что истинный Макс Кляйн умер во сне, настолько паршиво я себя чувствовал в первые минуты после того, как очнулся. Накидался до смерти, подумать только…

Чем дольше я находился в этой ситуации, тем больше в груди нарастало раздражение. Меня всё ещё донимала дурнота, а конфликт с Генрихом и его матерью был лишён всякого смысла. Я должен был поскорее отвязаться от этой воинственной наседки, чтобы разобраться в том, кто я и как занял тело Кляйна.

Я отпустил Генриха, который не преминул спрятаться за спиной матери. На том бы и разошлись, однако из-за угла, за которым ранее скрылся Карл, показался полицейский. Патрульный из шупо, определил я — вернее, всплыла подсказка от Макса. Полицейский приблизился к нам, нарочито прихрамывая. На лице у него читалась та абсолютная уверенность в себе, которая присуща лишь очень глупым людям.

— Поступила жалоба, что здесь кого-то убивают. Убийства не вижу, но вижу нарушение общественного порядка — крики, скандал. Где ваша дисциплина?

Слово «дисциплина» он произнёс с придыханием, словно упомянул нечто священное, и со значением постучал по резиновой дубинке на боку.

Тёмно-синий мундир его был тщательно выглажен, а показательная выправка позволяла предположить, что он бывший военный.

От этого и нужно будет действовать.

— Герр полицейский… — начала женщина, но он резко прервал её:

— Роттен-вахмистр Эрик Флюмер.

— Герр Флюмер… — предприняла она новую попытку.

— Роттен-вахмистр.

— Господин роттен-вахмистр, — перехватил инициативу я. — Ефрейтор Макс Кляйн докладывает: на вверенном вам участке происшествий не было!

Полицейский прищурился, прикидывая, не издеваюсь ли я над ним. Мой непрезентабельный внешний вид не укрылся от него. Я нацепил непроницаемое выражение лица, выстроившись по струнке; роттен-вахмистр принял во внимание, что я выше его на две головы и намного шире в плечах, и расплылся в улыбке:

— Вижу, вы служили, знаете толк в дисциплине! Какой фронт, Западный?

— Никак нет, Восточный, — ответил я.

Эхом откликнулись чужие воспоминания. Вот Кляйн вжимается в землю, изо всех сил пытаясь стать меньше, что с его габаритами то ещё испытание, а поблизости взрываются нескончаемые снаряды, кто-то кричит будто в самое ухо, и не сразу до Макса доходит, что орёт он сам, полузасыпанный землёй и залитый кровью — чужой, своей, не разобрать…

— А, задавали жару русским и их подпевалам сербам, наслышан! А я отметился на Западном. Мы знатно потрепали жабоедов и томми! Досталось и мне, — он похлопал себя по ноге, на которую прихрамывал, — уж я поел грязи в окопах, но это ничто в сравнении с тем, каково пришлось им! Клянусь Богом, если бы в самый ответственный момент нам не нанесли удар в спину, мы бы прорвались до самой Атлантики!

Эрик вздохнул. Я сочувственно покивал, подавив внезапную вспышку раздражения, охватившую меня, когда мой собеседник упомянул бога. Эта эмоция Максу не принадлежала, она была моей.

Богов я не любил.

— Вы сами понимаете, кто виноват, — доверительно сказал Флюмер. — Мы все понимаем. Мой двоюродный брат живёт в Мюнхене, и, хотя баварцы ни черта не смыслят в дисциплине, соображение у них имеется! Они быстро нашли источник зла. Жаль, наше правительство ничего с этим не делает.

Ноздри Эрика воинственно раздулись.

— Да что там, его наводнили иудеи! Как же, будут они с собой бороться! Когда прикончили Ратенау, я подумал: вот оно, сейчас пойдёт волна, сейчас мы скинем оковы, наброшенные на весь немецкий народ! Но социалисты задушили нашу национальную совесть, как есть задушили. Хорошо, что нас, солдат, так легко вокруг пальца не обвести. Мы всё прекрасно видим…

Спохватившись, что его занесло не туда, полицейский прокашлялся и перевёл тему:

— Так, говорите, герр Кляйн, у вас проблемы? К вам пристаёт эта парочка?

Он присмотрелся к Генриху и его матери. На губах Эрика заиграла хищная улыбка.

— Ничего удивительного, герр Кляйн! Этот лисий прищур я узнаю из тысячи! Узнаю этот нос, которым Господь пометил шельму, что паразитирует на честных немцах! Вам несказанно повезло, что вы наткнулись именно на меня. В наше время в полицию берут и этих, хотя, смею заверить, в моём участке такая нечисть не водится. Так, значит, вы заявляете, что эта дамочка и её отродье нарушили ваш покой? Может, попытались обокрасть? Оскорбляли ваше достоинство, как ветерана Великой войны? У них с этим легко. Они не чтят жертвы, принесённой немецкими солдатами ради победы, которую они так легко продали! Отсиделись в тепле, пока мы проливали свою кровь за рейх и кайзера!

Ошеломлённая ходом моей беседы с полицейским, мать Генриха растеряла весь пыл и не делала попыток прервать его. Она замерла, словно мышь, почуявшая кота. Во взгляде её поселилась обречённость. Ни она, ни её сын ни капли не походили на паразитов, которые пируют за счёт других. Их одежда производила впечатление опрятной бедности; всего на ступень выше моего замызганного пальто и протёртых брюк.

Монолог Эрика подарил мне немало пищи для размышлений, во многом потому, что он пробудил спавшие воспоминания Макса Кляйна. Я вспомнил, какой сейчас год: ноябрь 1922. Вспомнил, что нахожусь в Берлине, столице Германского рейха. Вспомнил, что кто такой Макс — сын крестьян из безвестной деревушки на границе Пруссии и Саксонии, которого угораздило попасть в Восемнадцатый Полк Семидесятой Бригады Одиннадцатой дивизии ландвера, а оттуда — в безумную мясорубку, из которой Кляйн вернулся помешанным. Родная деревня его после войны обезлюдела, отец и мать погибли, а дальние родственники не пожелали иметь ничего общего с тронувшимся здоровяком. Макс перебрался на окраину Берлина. Из жалости его нанял сторожем приют при церкви.

Всё это пришло ко мне, пока я слушал патрульного Флюмера. Но благодарности к нему я не испытывал. Её перечеркнуло к отвращение. К его напыщенной роже. К тому, с каким предвкушением он разглядывал Генриха и его мать. К тому, что он представлял собой — и как человек, и как носитель идеологии.

Только в очень неправильном, очень сломанном, очень страдающем обществе могли укорениться взгляды таких людей, как Эрик Флюмер.

Но способен ли я что-то сделать с обществом, обречённым на гибель?

Исправить. Починить. Излечить.

Ответ пришёл из тайников сознания, в которых хранились мои пока запечатанные воспоминания.

Да, способен. И сделаю.

Без колебаний я встал на пути полицейского.

— Вы ошибаетесь, герр Флюмер. В моих жилах течёт еврейская кровь, и меж тем я изрядно пролил своей на русской земле. Вам лучше извиниться — и передо мной, и перед этой женщиной с её ребёнком. Быть может, они потеряли мужа и отца в тех же траншеях, которые штурмовал я.

Флюммер с недоумением посмотрел на меня.

— Вы? Еврей? Помилуйте, я же вижу, в вас нет ни капли их крови, вы — немец до мозга костей!

В этом он не ошибался. В захолустье, откуда Макс был родом, отродясь не водилось евреев. Но это признание подпортило бы мысль, которую я хотел внушить патрульному.

— И тем не менее моя мать чтила Тору. Это не помешало мне, её верному сыну, записаться на фронт. Потому что я — немец до мозга костей, как вы выразились, несмотря на еврейское происхождение. Это не помешало мне с именем кайзера на устах бежать на вражеские линии. Вы утверждаете, что многое повидали. Но видели ли вы когда-нибудь атаку врагов после обстрела хлором? Слышали ли свист снаряда — и радовались, потому что снаряд, предназначенный вам, был бы беззвучным? Дрожали ли от ужаса, который предшествует броску через ничейную землю?

Я подступил к Эрику вплотную. Ему пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться со мной глазами. Он покраснел от злости, его рука стиснула рукоять резиновой дубинки. Противостояние взглядов продлилось недолго: он быстро отвёл свой. Я наклонился к Флюмеру и прошептал:

— Поверьте, я в силах отличить боевое ранение от приступа подагры. А тылового кашевара — от фронтовика с медалями. Извинитесь за то, что наплели здесь, и я, так уж и быть, прощу вас.

Голосовые связки у Макса не подходили для шёпота. Правильнее было бы сказать, что я просипел своё требование, притом в угрожающей манере. Так это должно было смотреться со стороны.

Я почти видел, как вращаются шестерёнки в мозгах Эрика. Он мог попробовать арестовать меня — за оскорбление полиции, за нарушение порядка, ещё за какую-нибудь выдуманную чушь.

По крайней мере, он мог попытаться.