Владимир Кротов

«В общем, вставляешь это в ноздрю, нажимаешь и…, – Макс осекся и вдруг быстро зашептал. - Тихо-тихо, вон – Говновоз идет!». «Тридцать лет, как под наркозом, я работал говновозом», – забасил он глумливо, поглядывая на нас. Я ухмыльнулся. Мне не то, чтобы сильно нравился туповатый юмор одноклассника, но уж больно смешон был этот несуразный мужичок. Говновоз работал сантехником в нашем микрорайоне и давно стал местной достопримечательностью: любой пацан на перекуре между уроками мог повстречать угрюмого одутловатого дядьку за пятьдесят, спешащего куда-то с гаечным ключом наперевес. В сапогах, робе и с вечной щетиной, он напоминал одновременно бомжа и запойного алкоголика, хотя перегаром никогда не пах. Запах был, но… другой: что-то среднее между воздухом в старом подвале и резким ароматом из шкафа в кабинете химии. Сейчас, на декабрьском морозе, душок чувствовался особенно отчетливо. «Эй, Говновоз, что в мешке? У кого говно украл?» – Максим загоготал и стал тыкать пальцем на черный пакет, который сантехник нес за плечом. Говновоз, даже не обернувшись, продолжил свой путь в сторону дальнего дома. «Мда, ну и фрик… Ладно, пацаны, пошли в класс. Ща Римановна итоги полугодия подтвердить будет.»

«Дети, – Наина Римановна демонстративно хмурилась, но во взгляде мерцала улыбка: было видно, что она довольна, – дети, итоговые сочинения проверены. Результаты… очень даже хорошие! Горжусь вами, десятый Б!» «И, как я и обещала, – она выдержала паузу, – за отличную учебу наш класс на зимние праздники едет в Москву!» Последние слова учителя потонули в общем гуле. Москва, столица!! Никольская улица, яблоки в карамели! Шум поднялся на весь кабинет: Женька с Тоней затараторили о модных бутиках, обязательных для посещения, Макс, повернувшись назад, заговорщицким тоном стал посвящать задние парты в списки секретных баров, где не требуют паспортов, а… «Так! А ну-ка, тишину! – Наина постучала указкой по столу. – Сначала получите свои оценки. Итак. Бабкина: пять баллов. Тоня, чудесный слог, умница. Гилтикович: тебе четыре с минусом. И то с натяжкой. Женя – уж будь добра, между свиданиями удели время спряжениям глаголов. Так, дальше; ну, Ерохину тройка (Наина Римановна, а почему три-то?). Максим, по кочану. Ты когда научишься оформлению прямой речи в тексте? У-жас! Ладно, выправим. Сосницкий…» В глазах Наины Римановны вдруг потухла улыбка. «Сосницкий, встань, пожалуйста». В классе моментально повисла тишина. Я нехотя поднялся. «Иван (Назвала полным именем – жди беды), у меня преподавательский стаж в тридцать лет. И за эти годы я очень хорошо распознаю враньё», – в последнем слове звякнул металл. Двадцать любопытных голов повернулись на меня, чтобы просверлить глазами. Трудно было осудить одноклассников: признаюсь, сам сделал бы то же самое. Какое еще враньё?! Я бы понял, если провалился в грамматике, орфографии или содержательной части. Но… враньё? Это уж извините. «Иван, – продолжила она, – ну неужели ты думал, что я не увижу, кто автор этой работы? Я прекрасно знаю, как это было сделано. Робот Джипэт. Думаешь, только молодежь знает, что это такое? Ну бросается же в глаза: тут и стиль не твой, и слова, которые ты не знаешь даже. А думать? Думать за тебя тоже Джипэт будет?». Я присвистнул. Конечно, Chat GPT частенько помогал мне в учёбе. Ирония в том, что на итоговое сочинение помощь не распространялась: «Проблему маленького человека в Русской классической литературе» было решено писать самостоятельно, без нейросетевого подспорья. Наглый поклёп, инсинуация! Ну уж дудки, я это отобью: «Наина Римановна…» «Не Наина Римановна, – меня оборвали жестко и безапелляционно, – нашему классу обманщики в Москве не нужны. Поэтому ты, Сосницкий, назначаешься ответственным за генеральную уборку кабинета перед зимними каникулами. Подойдешь сюда во вторник, после обеда. Ключи от кабинета выдаст Викентий Юрьевич, сдашь ему же. Остальных (во вторник?) жду в восемь часов (во вторник, 31 декабря?!) на остановке. При себе иметь…» Остального я уже не слышал.

Ну спасибо, Наина Римановна, дура старая! Заставить работать в предпраздничный день, в пустующей школе. Чтоб вы там жопы в своей Москве поотмораживали! Утешало лишь то, что в Наинином понимании термин «генеральная уборка» означал только протирку доски, снятие штор и мытье полов в кабинете. И раз Викентий Юрьевич, наш вечно хмельной охранник, выдал ключи около четырех, с делами будет покончено не позже, чем в шесть вечера. Дома у меня все равно никого (мать на новогодние улетела в Анапу, строить личную жизнь), больше дергать никто не будет – по возвращению спокойно затащу пару каток, закажу доставку и буду чиллить аж до новогоднего обращения (даже автозапуск трансляции на телефон поставил, лол).

Приободрившись, я приступил к уборке. С доской было покончено достаточно быстро: протирка мокрой тряпкой размазала мел, сделав поверхность одноцветно-грязной. Затем пришел черед штор. Занавески я намотал на кулак и потянул на себя: старые прищепки недолго сопротивлялись и тюль грудой свалилась на подоконник. Ну что ж, неплохо. Оставался пол – влажная, мать ее, уборка. Жестяное ведро со старой тряпкой из ближайшего сортира, да облезлая швабра – вот и весь инвентарь подневольного поломоя. Кое-как повозюкав под стульями и пару раз выжав вонючую ветошь в ведро, я довел воду до цвета школьного кофе. Готово! Остается вылить воду, сдать ключи бухому Викентию и, наконец, покинуть это сомнительное заведение. Сколько же заняла такая работенка? Выплеснув содержимое ведра в унитаз, я взглянул на часы. Как это восемь, почему?! Ну дела, все вышло не так быстро. Стараясь не обращать внимания на пуши телеги с фотками одноклассников на Красной площади, я нажал на смыв и поспешил вон из туалета. Вот уроды (бульк): радуются там, а мне горб… БУЛЬК!

Странный звук заставил обернуться. Вода не смылась. Коричневая жижа полностью заполнила чашу унитаза, остановившись у обода. Сука, тряпка! Сука, сука, сука! Что делать, линять? Не вариант: очевидно, что засорившийся сортир повесят на меня. Я взял швабру и опустил ручку в мутные туалетные воды. Рукоять уперлась во что-то твердое: тряпка полностью закупорила сливную трубу. Нужно было как-то поддеть и вытащить ее, но сделать это никак не удавалось. Я надавил посильнее. Это стало фатальной ошибкой: ветошь прошла несколько сантиметров по трубе, остановившись вне зоны досягаемости. Сука, млять, ай, с-сука нах! Так, без паники. Раз тряпка уже прошла дальше, есть хорошие шансы просто спустить ее в канализацию: надо просто резко нажать на кнопку слива. Была не была! Я резко нажал на слив и, для верности, повторил это действие несколько раз, пока кнопку не заело. Унитаз обиженно булькнул и воды в чаше прибавилось: она перелилась через обод и разлилась по полу туалета. Так (сука, сука, сука), так, спокойно! Спокойно. Надо проконсультироваться с экспертами по всем вопросам. Я торопливо достал мобильник, нужный адрес был в закладках. «Сап, двач. У меня проблема, засорился унитаз». Ну же, анончик, не подведи брата! Спасение пришло на пятом ответе, ровнехонько между предложениями забухать и сделать бочку. «Анон, нет ничего проще. Почти любой засор легко пробивает обычная кола с Ментосом. Мимо сантехник-кун». Сотни нефти, брат-анон, сотни нефти! Везет вдвойне: упаковка Ментоса была в кармане (здорово помогает маскировать табачное дыхание). Ну а кола… Оставляя за собой следы, я побежал к Викентию. Охранник мирно храпел, упав лицом на стол. Рядом стояла приговорённая бутылка коньяка и… почти нетронутая спасительная газировка! Аллилуйя!

Лужа, тем временем, выросла уже до коридора. Сжимая лимонад, я прошлепал через нее к сортиру, закинул в чашу горсть драже и вылил всю бутыль. Дальнейшие события я до сих пор помню смутно. Вначале всё шло хорошо: в середине чаши образовался водоворот, и жидкость стала потихоньку уходить. Но потом… Потом случилось что-то. В унитазе будто взорвали гранату: огромный поток фекалий взмылся вверх и ударил в потолок, окатив меня коричневыми брызгами. Гейзер из нечистот продолжал бить, и туалетная комната заполнилась дурно пахнущей жижей. Стоки все прибывали, поток даже не думал останавливаться. Школу затапливало говном. Я, наконец, вышел из оцепенения. «Викентий Юрьевич, Викентий Юрьевич!..» Добежав до сторожа, я стал трясти спящего охранника за рубашку, оставляя коричневые отпечатки. «Викентий Юрьевич, помогите, там кал, там какашки!!!». Спустя пару минут, Викентий открыл глаза. «Абль, – рыгнул он, – да я с гвардейской, мля, вы у меня, духи, землю!..». Икнув, охранник опять отрубился, и я оставил бесперспективные попытки коммуникации. Сука, анон. Да и я тот еще даун, послушался совета из /b/. Что делать?.. Унитаз продолжал изрыгать поток фекалий, вонючая лужа разрослась до лестницы. Помогите хоть кто-нибудь!! Я выбежал из школы. Во дворе было практически пусто: все готовились к встрече Нового года. На фоне общей тишины особенно громко слышался двигатель тарахтевшей «семерки», выписывавшей пируэты на заснеженном футбольном поле. Я побежал к дрифтеру: «Дяденька, помогите, у меня там…» Лада резко дала по тормозам, из двери автомобиля выпрыгнул парень в черной спортивке. «Слыш, шкет, емана, херли под колеса прыга… – заорал он, но внезапно в агрессивный тон добавились нотки брезгливости. – Ты чё, а? В говне что ли? Мля-а, ну и воняет от тебя, емана. Смотался нахер отсюда, говновоз, мля!» Дернувшись в мою сторону, чтобы я отпрянул, водитель залез в машину и продолжил маневры. Но я… Но у меня… Я почувствовал, что глаза намокли. Вытерев подступившие слёзы (и оставив на лице коричневые полосы), я поплелся к школе. Почему со мной? Почему под Новый год? Почему так? Кто меня ненавидит и за что, за что? В фрустрации я доковылял до школьных ступенек, сел и закрыл лицо руками. Я опозорен. Я погиб. Я… «Эй, парень. Что случилось?» Я поднял голову. Передо мной стоял Говновоз.

«Что случилось, говорю?» «Я.. Это… – слова немного путались. – Я тряпку в унитаз уронил, а потом…» Не дослушав, Говновоз стал подниматься по ступенькам. Дойдя до двери, он обернулся: «Чего сидишь, малой? Пошли». В школьном холле становилось очевидно – ситуация ухудшалась. Канализационные воды прибывали, коричневая лужа была уже у ног дремлющего Викентия. Сантехник широкими шагами отправился к источнику затопления, я поспешил за ним. Картина, отрывшаяся нашему взору, была ужасной. Дверь туалета была распахнута настежь, из нее фонтаном били нечистоты. По полу коридора плавали куски кала. Меня замутило. Говновоз постоял немного в молчании, затем повернулся ко мне. «Ментос с колой в унитаз сливал? Когда?» «Где-то… – я опешил от точности догадки. – Дяденька, не знаю, час назад, не знаю! Мне подсказали на сайте, что…» «Тихо, – прервал меня сантехник, а затем добавил, будто бы для себя, – общий коллектор забило. Сейчас у всего района такие фонтаны будут. Пошли». Куда идти, зачем?.. Да не все ли равно: к этому моменту я окончательно отдался на волю судьбы. Мы быстро вышли из школы: Говновоз дошагал до припаркованной «семерки» дрифтера и остановился. Неожиданно он присел на корточки и начал ковырять что-то в земле перед машиной. «Чего застыл, малой, помогай!» Я, наконец, понял. Канализационный люк. Подбежав, я схватил приподнятую Говновозом крышку; вдвоем мы смогли откинуть ее вправо. Канализационный колодец обдал затхлым воздухом, но после амбре из туалета он не произвел должного впечатления. Вглубь колодца уходила лестница: спустившись, мы попали в узкий неосвещенный тоннель. Несмотря на декабрьский мороз на улице, тут было тепло и сыро; свет от отрытого люка позволил увидеть склизкие от налета стены и мутный ручей, текущий ровно по центру. Говновоз зажег фонарь и, не оборачиваясь, пошлепал прямо ручью куда-то вперед, я предпочел не отставать. Сделав шагов десять, сантехник остановился. «Видишь? – сказал он и посветил на настенную трубу – Сейчас весь район калом затопит». Огромная канализационная труба, сантиметров двести в диаметре, ходила ходуном. Раз в секунд тридцать внутри слышался грохот, будто что-то с размаху билось об стенки. Одновременно с ударами, трубопровод дергало то влево, то вправо: половина настенных креплений уже была вырвана из кладки, между фланцами начало сочиться что-то коричневое. «Через байпас стравить надо. Малой, слушай внимательно. Я буду держать рукав, а ты аккуратно повернешь дальний вентиль. Только потихоньку, понял? Тут напор бешеный». Говновоз махнул фонариком на противоположную стенку, и я увидел ржавое колесо, напоминавшее руль древнего автомобиля. БАБАХ! Трубу опять дернуло и еще один болт вылетел из стенки. «Малой, времени нет!» – сантехник пошарил рукой где-то у края ручья и вдруг поднял конец тканевого шланга. Круглое крепление на конце он подтянул к чугунному отводу, отходившему от трясущейся трубы. «Жми, малой!» Я навалился на вентиль: он не поддавался. Заржавел, з-зараза! Поднатужившись, я всем весом повис на колесе. Р-раз, рр-аз, рр… Вентиль сдвинулся, а потом прокрутился сразу на четверть оборота. В тот же миг поток фекалий с бешеной силой вырвался из отвода и, сбив Говновоза с ног, стал фонтаном бить в стену, заполняя тоннель нечистотами. Каловые массы наполнили коридор, поднявшись почти по щиколотку. Неожиданно, прямо в середине бьющего фонтана я увидел макушку и плечи стоящего человека. Говновоз каким-то нечеловеческим усилием смог подняться и стоял, упершись в землю, прямо против калового потока. Сантехник задрал голову и крикнул: «Малой, закру-бюлль-льь». Фекалии попали ему в рот. Меня вытошнило на одежду. Преодолев рвоту, я рванулся к вентилю и, наконец, смог прикрутить его. Напор потока сразу утратил силу; Говновоз тут же приставил шланг к отходящей трубе. В лучах упавшего фонаря, я, наконец, смог разглядеть сантехника. Зрелище было ужасающим: вся одежда, обувь и лицо, за исключением глаз, были покрыты ровным слоем кала. Сам я, впрочем, выглядел практически также. «Я… извините, дяденька, вентиль не…» «Тихо, – Говновоз будто не слышал меня, – сейчас твердый остаток пойдет. Готовься». Трубопровод затрясло сильнее, удары стали слышаться каждые две секунды. А затем, будто бы исполинская змея стала пролезать из трубы в шланг. Извиваясь, рукав стал расширяться. Говновоз навалился всем телом на конец шланга, не позволяя ему выскочить – было видно, что это стоило огромных усилий. Однако, на соединения шланга и трубы он даже не смотрел, а скользил взглядом куда-то вдаль. «Ч-чёрт», – вдруг тихо процедил мужчина и сплюнул на землю. Я присмотрелся и всё понял. Вырвавшийся из отвода поток закрутил другой конец шланга в узел. «Малой! Вытаскивай его по-бырому, а не то мы тут утонем нахрен!». Я побежал к скрученному концу рукава. Вязкие каловые воды опутывали ноги: пару раз я свалился носом прямо в коричневую кашу. Наконец, свободный конец шланга был в руках. Пару метров до меня рукав уже расширился, в руки передавались вибрации. Счет пошел на минуты. Надо вытащить его на поверхность. Сейчас я… Тирлипи-пи-пи! Телефон в кармане завибрировал и включил стрим предновогоднего обращения. Голос президента звучал громко, отражаясь от стен тоннеля:

(Дорогие друзья! Вот и подходит к концу этот тяжелый) шланг никак не поддавался. Трясущимися скользкими руками я, наконец, распутал узел и подняв (фужеры, мы провожаем уходящий год. Он был полон трудностей, но мы выстояли и стали сильнее) дернул за конец рукава и смог дотянуть его до лестницы из колодца. Зажав шланг подмышкой, я стал карабкаться наверх (взлетели финансовые показатели, выросли реальный и обрабатывающий сектора экономики. Мы смогли выкарабкаться) из люка на поверхность. И тут, наконец, случилось неизбежное: из шланга тугим потоком вырвался вонючий и крепкий (рубль. Но даже это не главное: крепкая семья, верные друзья и близкие – именно за это в последние секунды уходящего года мы поднимем свой бо)кал. Шланг выбрасывал его подобно соплу реактивного двигателя. Рукав выбило из рук; он стал извиваться на земле, изрыгая вокруг себя густую темнокоричневую массу и, наконец, залетел под днище стоящей «семерки». Крутанувшись вокруг колеса, адская кишка застряла между крылом и покрышкой головкой вверх: над автомобилем образовался коричневый «зонтик» и Жигули стали покрываться фекальной глазурью. Нечистоты вырывались толчками, будто синхронизировавшись с часами на Спасской башне. Один. Два. Три… На двенадцатом импульсе, машины уже не было видно: она полностью покрылась калом, превратившись в огромный коричневый холм. Шланг чихнул, выплюнул на верхушку образовавшейся горы школьную тряпку, а после затих. Из кармана заиграл гимн. Слева и справа послышались хлопки: люди стали запускать фейерверки. Всё было кончено. Я достал телефон, чтобы выключить стрим и увидел телеграммный «кружок» от мамы. «Сыночек, – мама была в блестках, с ярко подведенными глазами: она выглядела очень счастливой, – мы с дядей Гургеном поздравляем тебя с Новым годом! Пускай всё у нас будет в шоколаде, а всякая кака обходит стороной! Люблю, целую, скоро буду!»

Когда я спустился в тоннель, сантехник так и стоял около переставшего трястись трубопровода и тщетно пытался закурить; папиросы были слишком мокрыми. Наконец, он отбросил бесполезную пачку и заметил меня: «Молодец, малой, быстро сориентировался. Тебя как звать-то?» «Ваня», – ответил я. Он протянул ладонь: «Владимир. Для друзей – Вован». Мы с хлюпаньем пожали руки. «Владимир, Вы… извините, там вентиль этот…». «Да ладно, Вань, нормально всё. Всё равно систему пора менять, арматура ржавая, а трубы еще Сталина видели. Да, кстати: с Новым годом!» «Ох, точно! – опомнился я. – Вы же из-за меня... Вместо того чтобы встретить, вот это всё…» Владимир только махнул рукой: «Ай, да у меня каждый праздник так. Люди жрут, люди, извиняюсь, срут – а я чиню. И так каждый раз». «То есть, когда наверху праздник, Вы…» «Ага. На этом самом месте. Видишь, Вань, какая штука: обыватель-то думает, что раз хорошо всё, то и делать ничего не надо. А люди на его комфорт работают, можно сказать, чудеса совершают. Такая вот магия обыденности. Ну ладно, тебе, наверно, бежать пора: родители, небось, заждались уже». Ф-фух, ну и приключение! Я провел рукой по лбу и тут осознал, что никуда не пойду. Рука была коричневой – я был полностью покрыт калом. До дома в таком виде дойти было решительно невозможно. «Что случилось, Ванюш?» – сантехник удивленно взглянул на застывшего меня. «Владимир, я весь… весь в… Мне так домой нельзя». Пару секунд он стоял молча, будто размышляя о чем-то. «Ладно, пошли: в лаборатории помоешься. Только пробы возьму, чтоб зазря не ходить». Сантехник направил фонарь чуть ниже злополучного вентиля и осветил большой черный мешок, похожий на те, с которыми его частенько видели на улице. «Подожди, я быстро», – сказал Вован, запустив в пакет руку. Из мешка были последовательно извлечены с дюжину маленьких баночек, фломастер и нечто, напоминающее длинную поварешку. Рассовав инвентарь по карманам, Владимир скомандовал мне следовать за ним. Мы шли вперед по тоннелю. Где-то каждые десять шагов сантехник повторял одну и ту же процедуру: останавливался, вынимал какую-то заглушку из близлежащей трубы и засовывал туда поварешку. Содержимым поварешки он заполнял взятую банку, на которой что-то писал фломастером. Я сбился со счету, сколько раз это было сделано. Внезапно Владимир остановился. «Пришли», – обратился он ко мне, а затем достал ключ из нагрудного кармашка. Я присмотрелся. В стене тоннеля еле виднелась грязная дверь, покрытая серой эмалью. Это и есть та самая лаборатория? После двух поворотов ключа, дверь распахнулась: я юркнул внутрь вслед за Владимиром.

Увиденное внутри лишило дара речи. Я попал в идеально чистую комнату. Стерильность помещения, наверное, могла посоперничать с операционной: пол и стены были абсолютно белыми. Основная часть комнаты была отделена проемом: мы стояли в некотором подобии прихожей, отделанной панелями из нержавеющей стали, с решеткой на полу. Слева располагалась раковина и металлическая душевая кабина, куда зашел Владимир. Из кабины повалил пар, и я услышал, как струи воды мощно ударили по стенкам. Оставшись в одиночестве, я решил пристальнее рассмотреть комнату. Лаборатория была полностью забита неизвестными мне приборами. Холодный свет галогеновых ламп освещал столы с какими-то центрифугами, стойками, корпусами непонятного оборудования – всё это выглядело декорациями к фильму в жанре научно-популярной фантастики. Один из столов, видимо, был письменным – в левом углу стоял широкий компьютерный монитор и принтер, справа лежала пачка бумаг. Чуть выше монитора на стене висело несколько фотографий: группа людей в белых халатах, в одном из которых я узнал молодого Владимира и, почему-то, постер с Аллой Пугачевой. Наконец, Вован вышел из душевой, чистый и испускающий пар. Вонючей робы больше не было, мужчина был одет в белый медицинский халат. Пригласив меня жестом в кабину, он направился в лабораторию.

У входа в металлический отсек стоял шкаф со стопкой халатов, рядом из стены выступал люк встроенной стиральной машины. Предусмотрительно вынув мобильник c ключами, я закинул пропитанные калом вещи в барабан и встал под душ. Со всех сторон, будто на автомойке, из форсунок стали бить сильные потоки теплой воды. Пара минут – и я был чист. Одев медицинскую форму, я вышел в комнату. Владимир сидел за лабораторным столом: он аккуратно размазывал содержимое банок на прямоугольные стеклышки, а потом укладывал их внутрь неизвестного для меня аппарата. Прибор жужжал и выводил на монитор какие-то графики. «Эх, Юрий Михайлович, что ж ты пить-то не бросил!» – с досадой кряхтел Вован, глядя на цветные линии. Я не выдержал: «А… а что это такое?» «Это? – переспросил он, не отвлекаясь от монитора. – Это ИФА-анализатор. Кстати, редкая вещь – к нам такие не поставляют. Фартануло – закрывалась клиника в Палермо, урвал на аукционе за семь тысяч евро. Считай, даром отдали». У меня отвисла челюсть. Семь тысяч евро за один прибор? Но тогда, подождите – сколько же… «Всё вместе? – Владимир будто угадал мои мысли. – С ремонтом где-то под два миллиона. Не рублей, естественно. Цена кусачая, согласен. Пришлось бизьнесом заняться, удобрения продавать. Сырьё-то здесь дармовое, сам видишь. То еще удовольствие с барыгами работать, да и я не делец. Терпел ради дела: как говорится, пекуния нон олет». «Ч-чего?» – переспросил я заплетающимся языком. Голова шла кругом. Лаборатория. Два миллиона евро. Барыги. Я отравился канализационными газами и брежу? Владимир, наконец, оставил жужжащий прибор и повернулся ко мне. «Деньги не пахнут, латынь. Так Веспасиан сказал, император Римский. Додумался он, понимаешь, сортиры налогами обложить, а люди не поняли – как же так, говорят, где Рим, а где говяшки. Ну он и скажи, мол, говяшки говяшками, а барыш-то не воняет. Умный мужик был». «Владимир, а… зачем это всё?» Я окончательно сбился с толку. Таинственный спутник посмотрел на меня оценивающе пару секунд, а затем начал рассказывать: «Понимаешь, Иван, я же не всегда сантехником был. Институт закончил на биохимика, дальше аспирантура, степень научная. Даже в РАН на излете Советов потрудиться удалось: успели экскрементные ванны для санаториев разработать. Суть проста: сперва у больного диагноз получают, а по нему уже доноров ищут. Тут всё по науке: кому мужчин, кому девиц невинных, ну а третьим детишки показаны. Доноры диету строгую обязаны соблюдать, белки, жиры, углеводы – дозировки до грамма. Ну а потом известно, что – дефекация в горшок и под сдачу. Мы всё это дело копим, обрабатываем, дезинфекцию материала проводим. А как нужный объем набирается – ммм, всё сокровище в ванну с подогревом и милости просим плескаться! Терапевтический эффект изумительный! Из ванны вылез – считай десять лет сбросил. У иных стариков мужская сила просыпалась. Но в народ не пошло. Брезговали. Я не виню: человек всю жизнь говна, как огня, боялся. Любой язык возьми – калом всякую дрянь обзывают: щит, шайсе, мерда… Потому что страшно. И не зря: среда эта для паразитов удобная, заразиться как два пальца. Впрочем, как и все человеческие жидкости: кровь, например. Только какими бы мы, род людской, до крови жадными не были, меньше ее, чем кала на планете. Вот и не потеряла лимфа своей благородной репутации. Но что-то отвлекся я. Как Союз развалился, устроился в клинику, лаборантом. Вот, думаю, нашел, что искал – народу помогать буду, болезни диагностировать! Не тут-то было. Наш человек, он, сам знаешь, какой – пока не прихватит, к врачам не сунется. Про диспансеризацию и не слышал даже. А как прихватит, поздно уже диагнозы ставить – время макинтош деревянный примерять. Не моё это, Ваня. Я людей спасать пришел, а не в гробы укладывать. Зря учился что ли? Знание, оно же… Знание есть любовь, так еще Лосев говорил, философ известный. И влезла мне тогда в голову идея: в домах многоквартирных труба от каждого унитаза выходит аж до самого коллектора. Это, получается, если пробоотборник перед входом врезать, можно анализы на пробу хоть у каждой квартиры брать! Сказано – сделано. Уволился из клиники, устроился сюда – ну а дальше, сам видишь».

Я сидел, как громом пораженный. Говновоз, странный мужичок в дурно пахнущей робе… И вот он же, в медицинском халате, окруженный оборудованием дороже, чем парк люксовых авто, бросается терминами, половину из которых я просто не понимаю. Владимир, тем временем, повернулся обратно к переставшему жужжать прибору. «Да, Юрий Михайлович, плохи твои дела, – процедил учёный, уставившись в экран, – ну ничего. Спасать тебя будем». Он вдруг встал, дошел до письменного стола и застучал по клавиатуре компьютера. Из принтера полезла бумага: «Юрий Михайлович Стрелецкий. Дата анализов: 15/12. Показатель: цвет черный, консистенция плотная. Диагностирован алкогольный ЦП, начальная стадия. Показано немедленное исключение алкогольной…» Под заключением была гербовая печать с подписью. «Бланки настоящие, – пояснил Владимир, – приятель подарил, я его от глистов вылечил».

Принтер прекратил печатать. «Вот так и работаю. Потом в ящик конверт с печатью подкидываю, а там будь, что будет. Пару душ спас – и то хлеб. Кал ведь, он как души отпечаток, по нему человека прочитать можно. Вот, гляди». Учёный подвел меня к соседнему столу, где в широких плоских чашках были расфасованы анализы. «Видишь, светлый какой, – он показал на банку с охровой массой, – Виталик, из третьего подъезда. Веган, только овощи ест. Напрасно, как по мне: по аминокислотам недобор, но без криминала». «А вот шестой по Бристольской, – Владимир тыкнул на кашеобразную жижу в соседней чашке, – Мариночка, из двадцать первой. Ребеночка ждет, умница – вот кишечник и пошаливает». «А здесь…». Вован приподнял одну из чашек и вдруг задумался. «Знаешь, Иван, приборы не всегда правду говорят. Тут органолептика нужна». Он вытащил деревянный шпатель из нагрудного кармана, отломил кусочек из напоминающей колбаску какашки и внезапно засунул его мне в рот. Стало дурно. Глаза застлали слезы, к горлу подступила тошнота и я попытался выплюнуть мерзкую порцию, но Владимир сжал мою челюсть свободной рукой: «Сопротивляйся инстинкту! Жуй! Что ты чувствуешь?» Рвотный позыв стал утихать, и я смог уловить ощущение: на конце языка щипало, будто я лизнул пятирублевую монету. Вован, наконец, отпустил мою челюсть: «Ну как?». «Железо. На вкус, как монета», – сказал я, выплюнув остатки на пол. «Железо, говоришь? Вкус крови и пониженная кислотность — опасность онкологии. Кто там, Ерохина Мария из седьмой, что ли? Тут счет на дни пошел».

Я всё еще стоял, согнувшись, и отплевывался. «На, прополоскай рот, – Вован протянул стакан воды, – молодец, малой, большое дело сделал. Герой». Мне вдруг вспомнился фекальный поток из трубы, попавший ему в рот. «И часто Вы?..», – пытался я подобрать слова. «Органолептикой занимаюсь? Частенько. Но старый стал, сенсоры барахлят. Вот ты и подсобил». «И Вам не противно?» «Бывало поначалу. Но потом как-то абстрагируешься. Да и она помогала», – Владимир кивнул на постер Аллы Борисовны. «Кто, Пугачёва? Но это же говн…» – начал я, но осёкся: в этом странном месте такое слово явно имело другое значение. Вован ухмыльнулся: «Может и говно. Но как говорят, даже из говна может вырасти прекрасный цветок». «Тоже Веспасиан сказал?» «Нет, это из тайцзи. Слушай», – Владимир клацнул по клавиатуре и из настенных динамиков зазвучал вокал Примадонны. Это было не эстрадно-балаганное исполнение набившего оскомину шлягера. Алла исполняла народную песню; исполняла так, как поют перед казнью: навзрыд, разрывая душу. Казалось, что её голос проникал в самое сердце, заставляя резонировать каждую клеточку тела. «Ой, ты река-ль, моя реченька. Ты течешь, да не колыбнешься. Ты дитя-ль, моё дитятко. Ты сидишь, да не улыбнешься». Мы потонули в музыке. Наконец, Владимир сказал: «Я, когда совсем худо было, эту песню вспоминал. Вспоминал и представлял, что не в кале я, а просто в потоке. В реке той же. И плыву значит я, частичка, а вокруг рыбы, водоросли, медузы… Так и спасался.» Примадонна закончила петь, затихли последние ноты. «Ладно, малой – времени уже куча, родители ждут. Иди Новый год отмечать». Вещи в стиральной машине уже отстирались и были полностью сухими. Вован подошел, когда я, переодетый, уже стоял в дверном проеме: в его руках была пачка конвертов. «Малой, если не сложно – раскидай по ящикам. Тут лучше не медлить».

На следующий день меня разбудила мама, приехавшая раньше. Она была несколько раздосадована, но радость от встречи перевесила негативные эмоции: «Гурген этот – скотина редкостная. Пусть чурчхелой своей подавится, идиот. Ой, да и пёс с ним. Пойдем, сынок, смотри, что мамуля тебе из Анапы привезла». Мама позвала меня на кухню. На столе стоял булькающий коричневый фонтан, изливающий поток густой жижи. «Видишь? Это шоколадное фондю. Можно лакомиться!» Мама зачерпнула ложку жижи и засунула мне в рот: «Жуй, Ванюша, жуй! Ммм, вкуснятина!»

Первый день после каникул стал звездным часом. Весь класс обступил меня: Женя и Тоня наперебой стали трещать в уши последние сплетни. «Ваня, а Наина Римановна всю дорогу плакала и про тебя говорила! Говорила, что несправедливо обвинила, хотела звонить, а у тебя мобильник выключен был!» «Ваня, а нам школу затопило – сказали, что Викентий в унитаз наблевал, его к директору вызвали!» «Ваня, Ваня, а на каникулах полиция приезжала – говорят сосед Димке из восьмого дома на машину Камаз говна вывалил, за то что шумел под окнами! Представляешь?» В общем шуме я вдруг заметил, что Макс, неизменный болтун и балагур, отчего-то необычно молчалив. Отдалившись от лопочущих девчонок, я подошел к приятелю и спросил в чём дело. «Да тут это… – Максим замялся, – у матери онкологию нашли. Слава Богу, на ранней стадии. Уже операцию сделали, всё хорошо. Здорово, конечно, что она анализы сдала на работе недавно – они даже на дом письмо прислали. Знаешь, в больнице сказали, еще бы месяц и…». Он замолчал и уставился куда-то вдаль. Я ободрительно хлопнул Макса по плечу и включил плеер. «Ты река-ль, моя реченька. Ты течёшь, да не колыбнешься», – контральто Пугачёвой, разливаясь, заполнило моё нутро. Я вдруг ощутил себя в потоке; там, где каждая частичка, каждое живое существо двигалось и источало безусловную нежность: всё, рыбы, водоросли, медузы… Даже небо. Даже Алла.

Прислал: vovankrotov@internet.ru