Глава первая. Москва — Коломыя.

– Ваше Высокопревосходительство, это катастрофа! Фронт прорван, одиннадцатая армия бежит!

Я сидел с закрытыми глазами, потирая виски, и пропустил мимо ушей необычное обращение, зацепившись на последнюю фразу.

Фронт не могли прорвать. Никак. Даже с натовскими инструкторами, наёмниками и добровольцами живой силы не хватило бы. И причём тут 11-я армия? Она вообще базировалась на Дальнем Востоке, за тысячи километров от фронта.

Шуточки на совещании Совбеза?

Я открыл глаза и оторопел. Вместо Сенатского дворца я очутился в каком-то узком кабинете, отделанном под старину, а передо мной вместо десятка чиновников стоял какой-то молодой офицерик в форме Русской Императорской Армии, вытянувшись во фрунт. Дверь за ним была открыта, виднелся коридор, из которого доносился топот каблуков и стук печатных машинок.

Меня замутило, я снова зажмурил глаза, надеясь, что когда открою их, то снова увижу опостылевшие раскормленные рожи моих подчинённых, но это не помогло. Офицер стоял, ожидая моей реакции.

– Ещё раз, – попросил я. – Оценки можете оставить при себе.

– Срочная телеграмма из штаба 11-ой армии. Германцы прорвали фронт в направлении Тарнополя, солдаты бегут, – повторил офицер.

Я тяжело вздохнул, прикрывая лицо рукой. На столе передо мной аккуратными стопочками лежали документы и карты, и мне на глаза попался один из приказов, но моё внимание привлекло не его содержимое, а подписи под приказом. Подпись гласила: Командующiй армiей генералъ-отъ-инфантерiи КОРНИЛОВЪ, Начальникъ Штаба Верцинскiй.

Внутри всё оборвалось. Меня затошнило, голова закружилась, и я ухватился за край стола, чтобы не упасть. Нашёл взглядом дату на том же приказе. 6 июля 1917 года.

– Ваше Высокопревосходительство! – забеспокоился офицер, но я махнул рукой, что всё в порядке.

Я поднялся из-за стола, прошёл к закрытому окну. В отражении мелькнуло знакомое по учебникам лицо с монголоидными чертами. Ощущение ирреальности происходящего не покидало ни на секунду, голова так и продолжала болеть. Я распахнул окно, впуская в кабинет свежий воздух, и сквозняк зашевелил бумаги на столе.

– Отступать запрещаю, – произнёс я. – Можете идти.

Офицер лихо исполнил воинское приветствие, щёлкнул каблуками по паркету и вышел, а я принялся судорожно вспоминать всё, что помнил по этому периоду.

Помнил я не так уж и много. Лето 1917 не самое лучшее время в истории страны, и обычно его стараются не вспоминать. Большевики вообще едва ли не вычеркнули его из официальной истории, акцентируя всё на октябре и последующих событиях, а монархисты и правые всё больше мечтают о хрустящей булке, которая закончилась в феврале. В итоге глубиной познаний похвастаться не могли ни те, ни другие. Вот и я, будучи убеждённым центристом, знал только то, что нахватал по вершкам от тех и других. Что там? Керенский, Временное правительство, Ленин в шалаше. Корниловский мятеж, октябрьский переворот и начало гражданской.

Я прислонился лбом к оконной раме, пытаясь хоть как-то привести мысли в порядок. Я слышал про подобные книги и фильмы, попаданцы в нашей стране популярны, но читать их мне было некогда. Получается, меня из 2022 года забросило в 1917 год. Из огня да в полымя. Уж на что 2022 выдался непростым, но по сравнению с 1917-ым… Да ещё для белого генерала… Хотя до этого ещё далеко, и никакими белыми тут и не пахло. Значит, шансы пока есть, и весьма неплохие. Вот только нужно было выбрать, как поступить. Правильно или легко.

Лёгкий путь — примкнуть к красным в качестве военспеца, как это сделал, например, Брусилов или Бонч-Бруевич. Да, с риском рано или поздно попасть под репрессии, даже несмотря на крестьянское происхождение, но это будет несомненно легче, чем повторять реальную историю. Однако мне не хотелось идти к большевикам, я уже был когда-то членом КПСС, мне хватило. Да и остатки совести взбунтовались бы.

И был правильный путь, гораздо более трудный. Не допустить гражданской войны и развала государства. Исправить историю, повернуть всё в правильное русло, сохранить миллионы жизней. Такой вариант нравился мне гораздо больше, и даже воодушевлял, но я понимал, сколько работы предстоит сделать. И если уж я собирался взвалить Россию себе на плечи, без верных людей не обойтись. Впрочем, я не сомневался, что такие найдутся среди тех же белых офицеров и генералов.

Я закрыл окно, за которым виднелся какой-то провинциальный украинский городок. Иронично. Нет, теперь уже не будет всех этих геополитических ошибок и катастроф. Наступать на чужие грабли я не собирался.

Приказы и донесения на столе снова привлекли моё внимание, и я вернулся на место. От бумажной волокиты никуда не деться, к сожалению. Тем более сейчас, за полвека до изобретения компьютеров. Я принялся разбирать документы, и от дореволюционной орфографии снова заболела голова.

Всё было в новинку, всё было необычно и интересно. На должности командующего армией мне бывать ещё не приходилось.

Карта, похороненная под ворохом донесений, поведала мне, что моя восьмая армия сумела не так давно прорвать фронт австро-германских войск, взять Станислав и выйти к Калушу, но соседние армии не продвинулись практически ни на шаг. И я догадывался почему.

Армия разлагалась. Приказ №1 фактически разрешил солдатам игнорировать любые приказы командования, а уговорами и просьбами в атаку никого не отправишь. Отдельные части ещё сохраняли боеспособность, но в целом русская армия напоминала живой труп, непонятно каким чудом удерживающийся на позициях. Агитация велась беспрерывно, митинги и собрания проходили едва ли не чаще, чем построения, и это была уже не армия, а вооружённая толпа. А толпа всегда идёт за самыми громкими и крикливыми, и это были не офицеры. В итоге армия превратилась из сжатого крепкого кулака в вялую рыхлую ладошку, неспособную даже на оплеуху, не то что удар.

Я снова встал из-за стола и прошёлся по кабинету, разглядывая узоры на обоях, ореховый сервант и добротную старую мебель. Рай для антиквара, но сейчас это не антиквариат, а вполне себе современность. Я снова ущипнул себя за руку, тайком надеясь, что это всё-таки сон. Не помогло. Осознание того, что я тут, в чужом теле, на войне, про которую я знал преступно мало, окатило меня, будто холодный душ, но я быстро взял себя в руки.

Если я попал сюда, значит, так было нужно. А если у меня есть шансы спасти Россию, то я должен приложить все усилия, и никак иначе. Я быстро вернулся за стол, достал пустой листок, оказавшийся телеграфным бланком, взял карандаш. Сначала я решил выписать тех, кому явно не стоит доверять. Так мне было проще обдумать положение, и карандаш резво запорхал по бумаге.

Керенский, Савинков, Ленин, Чернов, Троцкий, генерал Брусилов, генерал Алексеев… Я споткнулся на очередной фамилии, карандаш порвал тонкую бумагу, и я смял исписанный бланк в кулаке. Врагов набиралось гораздо больше, чем я мог даже предположить. И это не считая немцев и австрийцев, с которыми Россия воевала. Их разведка шастала в войсках как у себя дома, и точно так же на фронте шастали английские, французские, американские агенты, под видом атташе, дипломатов, добровольцев. С такими союзниками никаких врагов не надо. Моя ненависть к ним вспыхнула с новой силой. Никогда ничего хорошего Россия от них не получала. Германцев, особенно нынешних, можно было хотя бы уважать как достойного противника, а вот союзнички… Ложь, лицемерие и запредельный цинизм сопровождали всё, к чему они прикасались.

И я не сомневался, что всё происходящее — их рук дело. Они всегда хотели смерти нам, России. И, пожалуй, в 1917 году у меня гораздо больше шансов уничтожить всех этих ублюдков и выродков, по нелепой случайности или недомыслию императора заключивших сердечный союз с Россией, чтобы больнее ударить её в спину.

Многое постепенно прояснялось. Память генерала всплывала какими-то смутными обрывками, в основном, как ощущения от того или иного человека или какие-то разрозненные факты. Порой всплывали имена или даты, но этого пока было недостаточно, чтобы не вызывать подозрений. Придётся играть роль генерала Корнилова.

Мне за свою карьеру приходилось играть довольно разные роли, но это всегда были мои маски, я никогда не прикидывался другим человеком. Но как я понял, генерал слыл весьма молчаливым и хмурым, что весьма упрощало задачу.

Штаб восьмой армии сейчас находился в Коломые, в непосредственной близости от фронта, и с запада то и дело доносились глухие разрывы снарядов. Сюда по телеграфу стекались донесения от всех корпусов, и по коридорам штаба туда-сюда сновали ординарцы с пакетами документов. Обстановка была напряжённая, нервозная. Многие откровенно паниковали. Но не я.

Я пил чай у себя в кабинете, разбираясь с документацией, когда в кабинет вошёл какой-то хлыщ в казачьей черкеске, с лихо закрученными усами. По виду он мне сразу не понравился, в каждом его движении сквозила наглость. Даже в кабинет командующего армией он вошёл без стука, как к себе домой. Я поднял на него тяжёлый взгляд.

– Ваше Превосходительство! Речь подготовлена, – преисполненный гордости, произнёс он и протянул мне какой-то листок.

Василий Завойко, ординарец. Узнавание промелькнуло молнией, стоило ему только открыть рот.

– Потрудитесь стучать, когда входите в кабинет, – сказал я.

Завойко прищурился, едва заметно скривился, пытаясь утаить недовольство, но всё-таки вытянулся по стойке «смирно».

– Виноват-с! – выпалил он.

Я протянул руку за листком. Ординарец подал его мне.

– Благодарю. Можете быть свободны, – произнёс я.

Завойко явно ожидал чего-то другого, недоумевающе уставившись на меня.

– Н-но…

– Никаких «но», – процедил я сквозь зубы. – Вас вызовут, если вы понадобитесь.

Он дёрнул плечами, словно обиженная барышня, но больше не возражал и вышел из кабинета быстрым шагом, а я наконец вчитался в подготовленную речь.

Должен признать, писать речи Завойко умел. По содержанию это было типичное патриотическое воззвание, наполненное пафосом и словами о Родине, чести и долге, которое, по его замыслу, я должен был произнести на каком-то из солдатских митингов. Но это было не в моём стиле. Я не Троцкий, чтобы упиваться вниманием толпы, это он на каждой станции выходил из своего бронепоезда и толкал речи. Но и недооценивать агитацию тоже не стоило.

Мне вспомнились замполиты, политруки и комиссары. Если солдат не знает, за что воюет, то какой от него толк? Неудивительно, что императорская армия разложилась, особенно, если комиссары, многие из которых были большевиками и эсерами, агитировали совсем не за то, что нужно было Ставке и правительству. А полковые священники вообще самоустранились от воспитания солдат. Значит, нужно было брать агитацию в свои руки. И если Завойко уже занят написанием патриотических речей, то он этим и займётся. Но уже по моим методам.

Я встал и выглянул из кабинета. В коридоре стоял усталый часовой с винтовкой и примкнутым штыком. Неясно, что он стал бы делать в узком коридоре с этой винтовкой, если бы кто-то решил напасть, но вопросом личной охраны тоже стоило озаботиться в ближайшее время.

– Кликните Завойко, будьте любезны, – попросил я.

– Есть! – солдат мгновенно взбодрился от начальственного внимания, а я вернулся за стол.

Спустя десять минут ординарец вошёл в кабинет с торжествующим выражением на лице, но мне хватило одного взгляда, чтобы он принял серьёзный вид.

– Ваше Превосходительство, прапорщик Завойко по вашему приказанию прибыл! – доложил он по форме, явно улавливая моё настроение.

– Вольно, – разрешил я и помахал прочитанным листком в воздухе. – Ваша самодеятельность, я верно понимаю?

Завойко чуть побледнел.

– Но… Мы же… Ваше Превосходительство, мы же всё обговаривали! – возмутился он. – Родина в опасности! Так же не может продолжаться!

Я сухо кивнул, соглашаясь с его словами. С этим не поспоришь. Похоже, прапорщик всерьёз был озабочен разложением армии и всеми способами подталкивал Корнилова к тому, чтобы взять всё в свои руки. А сам Завойко, как приближённый, будет снимать сливки.

– Поэтому вы займётесь агитацией уже полноценно, – сказал я.

Ординарец крепко задумался, и я был вынужден разъяснять.

– Комиссары либо не справляются, либо намеренно саботируют работу армии. А может, и то, и другое. Нужно наводить порядок, Завойко.

Его глаза заблестели, но я хорошо видел, что этот жук только ищет новые возможности лично для себя.

– Отправляйтесь в Каменец-Подольский, в штаб фронта…

– К Савинкову? – перебил меня возбуждённый Завойко.

Я скрежетнул зубами от злости и медленно выдохнул, пытаясь задушить в себе разгорающийся гнев.

– К комиссару фронта, Борису Савинкову, – медленно продолжил я, стараясь держать себя в руках. – Нам пригодится любая помощь, но для начала попробуем работать через него. Вы меня ясно поняли, Завойко?

– Так точно, Ваше Превосходительство! – бодро выпалил он.

Я открыл штатное расписание, провёл пальцем по строчкам.

– С вами отправится полковник Голицын, если вдруг понадобятся консультации по армейским вопросам, – добавил я, внимательно глядя в глаза ординарцу.

Тот слегка приуныл, понимая, что в компании с полковником далеко не все желаемые дела получится провернуть.

– Мне нужны верные люди, Завойко, – сказал я. – Надёжные. И офицеры, и солдаты.

– Ваше Превосходительство! – он бросился уверять меня в своей лояльности, но я жестом дал понять, что не договорил.

– Вся иная пропаганда, отличная от этой, – я снова помахал его речью, – Должна быть пресечена. Вражеских агитаторов нужно убирать любыми способами.

– Любыми? – переспросил Завойко, не веря своим ушам.

Я кивнул.

– Иначе фронт рухнет изнутри. Ступайте. Вызовите ко мне Голицына, – сказал я.

– Есть!

Воодушевлённый прапорщик отдал честь и пулей выскочил из кабинета, а я расслабленно откинулся на спинку стула. Ординарец казался неимоверно скользким типом, но именно такой мне и был нужен для подобной работы. Жулик и прохиндей, но как минимум с похожими взглядами. Такой если и продаст, то только за очень большие деньги, и уж точно не большевикам.

В дверь постучали, я разрешил войти. На пороге показался молодцеватый усатый полковник, обритый наголо. В отличие от Завойко, он держался прямо, гордо, но не надменно. Виднелась военная выправка, которой Завойко не обладал. Голицын щёлкнул каблуками, вытянулся смирно и набрал воздуха в грудь, но я его опередил.

–Здравствуйте, Владимир Васильевич. Садитесь, пожалуйста, – я указал ему на стул прежде, чем он успел гаркнуть на весь кабинет положенное приветствие.

Имя и отчество я подсмотрел в штатном расписании, по которому Голицын, оставаясь в чине полковника, числился в штабе на должности генерала для поручений.

Голицын поблагодарил меня кивком и сел, держа спину прямо.

–Что думаете о сложившейся ситуации, господин полковник? – спросил я прямо.

Полковник вскинул брови.

–Ситуация близка к катастрофической, Ваше Превосходительство, – произнёс он после короткой заминки. – Наступление захлебнулось. Генерал Эрдели, при всём уважении, не удержится. Солдаты бегут.

Я побарабанил пальцами по столу. До сих пор не мог привыкнуть к их виду. Эти руки, несомненно, выглядели куда более крестьянскими, нежели у многих эсеров. Самое то, чтобы властно сжимать штык мозолистой рукой, но теперь моим оружием были бумаги и чернила.

–Армии нужна твёрдая рука, полковник, – сказал я.

– Всецело поддерживаю, Ваше Превосходительство, – взглянув мне прямо в глаза, произнёс Голицын. – Все офицеры поддерживают.

– Советы депутатов считают иначе. Вы отправитесь в Каменец-Подольский, к Савинкову, вместе с прапорщиком Завойко, – сказал я.

Голицын внимательно ловил каждое слово.

– Убережёте прапорщика от самодеятельности, во-первых. За ним нужно приглядывать. Он должен убедить Савинкова поддержать мои начинания в армии, кажется, они как-то знакомы, но с вами, полковник, будет надёжнее. И во-вторых, вы куда точнее сможете рассказать комиссару о том, как дела обстоят на самом деле.

Полковник поднялся со стула, одёрнул мундир, не отрывая от меня пристального взгляда.

– Когда прикажете отправляться? – спросил он.

– Чем скорее, тем лучше, Владимир Васильевич. Желательно уже сейчас, – чётко произнёс я.