Я попал. Но попал уютно.

               Сидя за столом, подперев голову и болтая ногами, я не слишком-то внимательно следил за уроком нашего алхимика. Сейчас он говорил всякую известную мне скукоту, вроде основ математики – дважды два и тому подобное, на примере монет. Лучше бы про магию рассказывал. Она интересная, и, раз уж повезло оказаться одаренным, хотелось ей научиться.

               Но этот тощий мужичок с уродливой опухолью на виске все нудел, и нудел, и нудел…

               Послать бы его, только родители расстроятся. Родители, хах. Оказывается, что и у аристократов может быть заботливая семья – и уж мне-то, пережившему пару адских лет в детском доме после того, как алкаши упились вусмерть, было просто хорошо. Расслабон и удовольствие. Освоить бы магию и, можно сказать, идеальное попаданство!

               А пока – притворяюсь, что впитываю и так знакомое.

               — Вы слушаете, молодой наследник? — ворвался в мысли скрипучий голос алхимика.

               Взглянул на доску. Что там, проценты?

               — Ответ – двадцать два, — прозевал я.

               Недовольно заскрежетав зубами, он стер числа и резко, размашисто, принялся рисовать новые. Ух ты, аж трехзначные.

               — Здесь – сто пять.

               — Коли вы так хорошо справляетесь, я доложу вашим родителям, молодой наследник, и попрошу устроить полноценный экзамен с нашим счетоводом!

               — Да пожалуйста. Но взамен вы все-таки дадите мне ту книгу, помните?

               Я встал и подошел к окну, разглядывая местность. Красотень же, ну! Зелень, речка вон неподалеку – вид из нашей виллы открывался на загляденье, хоть заставкой на рабочий стол ставь. Хотя здесь, конечно, никто это не сфоткает.

               Шаркающие обычно шаги алхимика превратились в злобный перестук. Обернулся, невольно уставился на его опухоль – она пульсировала в такт сердцебиению. Мерзость. В руках он держал тот самый томик, который я вчера пытался упереть у него из-под носа, и, чуть дрожа, протягивал его.

               — Держите, — резко выпалил мужичок. — Ваше поведение оставляет желать лучшего. Ну да ничего, скоро уж не сможете себя так нагло вести!..

               На последних словах он осекся и скривился, взгляд забегал туда-сюда. Не понял?

               — Что, говорите?

               — Ничего. Совершенно ничего. Ваш отец раздумывает над тем, чтобы придать вам дисциплины – я слышал, как он обсуждал, сколько стоит найм бывшего сержанта Императорской Гвардии. Уж он-то спуску вам не даст!

               Кажется, все-таки я его довел. Вон, аж раскраснелся. А и ладно. С ухмылкой забрав книгу, я не забыл поставить в уме засечку – поговорить с отцом. Затем, взяв увесистый томик под мышку, неторопливо вышел из комнаты, чувствуя на спине обжигающий ненавистью взгляд алхимика. Да пусть! Что он мне сделает-то?

               До обеда оставалось еще часа полтора, и все это время я был предоставлен сам себе. Прошелся по лакированному деревянному коридору, разглядывая худенькую служанку, которая сметала пыль с настенных светильников, поднялся на третий этаж, там зашел в свою комнату, аккуратно положил книгу на столик и развалился на мягкой кровати.

               Класс!

               Мысли текли лениво, но мальчишечье тело, что уже вплотную подобралось к пубертату, требовало действий. До стражников пойти что ли докопаться, чтобы на деревянных мечах пофехтовать? Не, как-то лень переодеваться туда-сюда. В общем, подавив себя взрослой волей и искренним интересом, я уселся за стол и раскрыл том с основами магической теории.

               Опомниться не успел, как уже прочитал полсотни страниц. Вот, вот это, блин, интересно! И как заклинания взаимодействуют с телами, как растения в отвары смешиваются, и как вообще заклинания кастуются. Сложно. Меня пока хватало только на светлячок и слабенькую такую левитацию, но весь потенциал впереди, когда повзрослею.

               Но я честно попытался создать огненную струю. Направленную, конечно, в окно.

               Получился пшик, как зажигалкой пощелкал, и сразу дикая усталость навалилась, такая, что шевелиться было тяжело. Едва отодвинул книгу в сторону, как сразу вырубился.

               Проснулся от аккуратного, но твердого стука в дверь. Кое-как отлепил щеку от гладкой столешницы, встал, потянулся с зевком и все-таки открыл. Там стояла та самая худенькая служанка. Лицо строгое, но миловидное, тугая черно-белая форма подчеркивала фигурку, а темное-голубые глаза с нежностью смотрели прямиком в душу, если не поглубже.

               Эх, мне бы еще на годик-два подрасти!

               — Обед подан, господин наследник, — сказала она.

               — Спасибо. Я как раз проголодался.

               Мы вместе пошли на первый этаж, в обеденный зал. По пути немного привел себя в порядок, растер лицо, так что ничего не выдавало моего внезапного сна. Ладонь только вот чесалась, та, из которой пытался струю пламени выдать.

               Обеденный зал у нас был… ну… Как моя квартира целиком, наверно. На лакированных стенах висели картины с пейзажами, сквозь большие окна лучился теплый свет, а белизна скатерти на громадном столе могла бы посоревноваться с первым деревенским снегом. Еды было прилично. Не пять смен блюд, конечно, но явно больше и разнообразнее, чем нужно нам троим. Я не жаловался.

               Торопливо подскочил к своему месту, рядом с отцом во главе стола и напротив матери, сел. Отец – степенный такой мужчина, с мощной серой бородой, жиденькой сединой на голове и словно вырубленными из камня чертами лица с глубоко посаженными глазами. Он вовсю уже рвал ароматную свинину, и мое появление встретил кивком. Мать же – как с портретов сошла. Румяная, кровь с молоком, с теплой улыбкой и плавными движениями.

               Забавно. Оба они стали для меня родителями, которых я всегда хотел.

               Ели мы молча, разговоры за столом не приветствовались. Я жадно набросился на еду, наслаждаясь каждым ее кусочком – черт, да простая каша с мясной подливкой тут была вкуснее, чем в моем мире!

               Спасибо тебе, поезд, что отправил туда, где я должен был родиться.

               — Как учеба, Мануэль? — спросила мать, когда слуги оставили лишь десерт и травяные отвары. — Сегодня после занятий герр Шуц выглядел очень недовольным.

               — Просто он мало чему может научить, — пожал плечами, выдав чистую правду. — И вместо магии и алхимии мучает каким-то скучным унынием.

               — Успеешь еще в Академии ее изучать, будешь плакать, что так много сложных вещей дают, — размеренно сказал отец. — Видел бы ты своего дядю, когда он там учился. Вечно сонный, с синяками под глазами, исхудал, потому что не ел нормально. Зато счастливый был, этого не отнять, да…

               Он вздохнул. Ну да, брат его погиб где-то там, на Фронтире, в тропических джунглях. Я же вспомнил свою зарубку и спросил:

               — Герр Шуц что-то говорил про то, что вы хотите сержанта Императорской Гвардии выписать, чтобы он в меня дисциплину вколотил. Это правда?

               — Чушь! — громогласно отрезал отец. — Чтобы мага, да третировать как пехотинца какого? Ерунда!

               Хм. Показания расходятся. Что бы это значило? Кто врет, а?

               — Дорогой, надо будет с ним поговорить, — сказала мать. — Мне кажется, слишком много он стал себе позволять. Но и ты, Мануэль, пожалуйста, веди себя достойно. Ты не останешься навсегда ребенком, и не всегда будешь общаться с теми, кто ниже тебя.

               Это она, к сожалению, права. Пообещав, что буду хорошим мальчиком, я подтянул к себе пару кусков медового тортика, взял местный чай и медленно, смакуя, принялся это все поглощать. Жизнь – хороша. И черта с два мне кто ее испортит.

               За дверью, что за спиной отца, послышался какой-то шум и грохот.

               Едва успел повернуть голову, как створки распахнулись.

               Оттуда вылетел громила в кольчуге, подскочил к отцу – и резкий, точный удар мечом отпечатался у меня в глазах. Отрубленная голова покатилась по полу, обезглавленное тело рухнуло на стол, обильно заливая кровью овсяное печенье.

               Еще не все.

               Следом, медленно и отрывисто, словно на кинопленке, из дверного проема показались два арбалетных болта. Обманчиво-неторопливо, они промчались на фоне стены, воткнулись в грудь матери. Она завалилась и рухнула – спина на полу, ноги на стуле.

               Я закричал. Все, что я получил, все прекрасные дни оказались разбиты, смяты, уничтожены в считаные мгновения. Сердце пропускало удар за ударом, в глазах потемнело. Я ринулся прочь, не разбирая дороги, просто желая спрятаться и переждать, в глупой надежде, словно после этого все вернется как было.

               Но взрослый я все прекрасно понимал. Хоть и не хотел верить. Получилось как-то пропихнуть в шокированный разум мысль – бежать, но не прятаться. Со всех ног, но не наверх, а вниз, в подвалы. У нас, как и у любой уважающей себя благородной семьи, был тайный ход. Даже не один, но в этот проникнуть быстрее и проще.

               Дверь болезненно встретил плечом, завертелся от удара. Сумел все же выправится и ринулся по столь знакомому коридору к лестницам. Ноги твердо цеплялись за ковер, и с каждым ударом разогнавшегося сердца я был все ближе к цели, к спасению…

               Пока из-за угла, у самых лестниц, не вышел алхимик. Я не успел ничего сделать и врезался, а он, на удивление ловко, меня поймал и крепко схватил. Я заорал сильнее прежнего, забился, пытаясь вырваться. Бесполезно.

               Здесь детская часть моего разума обмякла, уступив место взрослой. Ее корежило от душевной боли, но ситуацию она понимала куда как лучше и, по старым привычкам, знала – нужно бить первым.

               Я слегка расслабился. Осознал, что в правой все так же сжимаю десертную ложечку. Куда ее – ясно сразу. Нужно только чуть отвлечь гада.

               — А я говорил… — с довольным оскалом начал тот.

               Вскинул левую, сложил пальцы поближе к его глазам. Светляк! Слабый, но сработал. От внезапной вспышки света алхимика зажмурился, попятился и невольно ослабил хватку.

               Теперь р-раз…

               Изо всех сил, со всей ненавистью, острой рукояткой я вогнал ложечку прямиком в его омерзительную, пульсирующую опухоль на виске. Пробил как мокрый картон. Из этой дряни хлынул белесо-зеленоватый гной, заливая руку – а я продолжал теребить, словно переключая передачи на ралли.

               Вот теперь урод завопил! И, что важнее – выпустил меня. Последним рывком я прорвал посиневшую ткань опухоли, выпустил ложку и, оббежав алхимика, снова ринулся к лестнице. Уже близко, уже совсем…

               Что-то толкнуло меня сзади. Бросило плашмя на пол и всей своей немаленькой массой навалилось, не давая даже пошевелиться толком – будто прибив как бабочку к атласу. Тут уж и взрослая часть разума дала слабину. Я бессвязно завопил, задергался, да бесполезно.

               Минутой, может, спустя, меня крепко взяли за шею. Неизвестный слез, и он же рывком поставил меня на ноги. Я не сопротивлялся. Просто пытался сморгнуть влагу из глаз.

               Схватили за подбородок, приподняли голову. Передо мной стоял размытый фиолетовый силуэт, который с каждым движением век становился все четче и четче. Женщина, блондинка. В свободном платье. На лице – обильный темный макияж. Кто-то знакомый.

               Тетя. Как ее там? Да плевать!

               Видимо, мое лицо исказилось ненавистью, потому что она звонко рассмеялась и сказала:

               — Достойный сын своего отца! Тогда и спрошу прямо – что ты знаешь о Вилке Людвига?

               — Ничего! — прошипел я правду.

               — Ох, семейное упрямство. Наследник бы из тебя вышел отличный, — она потрепала меня по голове, я же зарычал. — Так! Закинь-ка его пока в камеру и прикуй к стене. Пусть повисит, подумает, и после мы поговорим. И крикни прислугу, пусть эту мерзость с пола приберут.

               Сумев чуть повернуть голову, я увидел, что алхимик неподвижно валяется на ковре, во влажном кругу своего собственного гноя.

               Заслужил, предатель.

               В камеру, в подвале, меня отнесли быстро, столь же быстро заковали в цепи и оставили одного. А я, с неверием внутри, разглядывал пыточную.

               Черт, даже не знал, что она у нас вообще есть!

               А тут прямо полный набор. Закрепленный к каменному полу стул с цепями, целый стеллаж у стены, заставленный всякими колюще-режущими штуками. В углу – пара деревянных ведер и текущая из трубки в слив вода. Сливов тут было… порядочно. В центре же гордо стоял характерный такой металлический стол, при одном взгляде на который у меня пронеслась куча просмотренных фильмов.

               НЕТ! Ну не будут же они меня пытать!? Просто сон, а? Просто очень глубокий, очень реалистичный кошмар, и я вот-вот проснусь и вернусь к счастливой жизни с любящими родными…

               Но боль-то сверху была настоящей.

               А мне и сказать нечего. Понятия не имею, что за вилка такая. Легендарная, блин, вилка, плюс тысяча к мытью унитазов!

               Оставалось ждать. И черт, если б я что-то знал – после проведенного в томительном ожидании часа уж точно бы все рассказал, лишь бы не побывать в интимной близости с местным… инвентарем.

               Только нечего было. И, когда дверь камеры распахнулась, меня сразу пробило ледяным потом, а в ушах застучал пульс. Потому что явились и нахмуренная тетя, и тот самый громила в кольчуге, чей взмах мечом, отрубивший голову отцу, периодически с болезненной четкостью всплывал перед глазами. Теперь он был без кольчуги, просто в одежде. И, первым же делом, накинул плотный мясницкий фартук.

               — Ты ведь уже все понял, да? — улыбнулась женщина. Она была красива. — Мы все узнаем. Так будь же хорошим мальчиком, Мануэль, и просто расскажи нам все, что знаешь о Вилке Людвига. Поверь, я не люблю делать больно.

               — Да не знаю я ничего — истошно прорыдал я. — Впервые слышу! Зачем вы их убили? Зачем!?

               — Ну же, подумай хорошенько, — медово-сладким голосом сказала тетя. — Всего-то сказать, где твой отец ее спрятал, или мог прятать. Ты ведь наверняка лазил в его кабинет, рассматривал бумажки, так?

               В этом она права. Но я все еще ничего не знал.

               И совершил ошибку. В порыве ненависти, вновь видя перед глазами убитых родителей, собрал как можно больше слюны и смачно плюнул. Попал прямиком в глаз.

               Она молча утерла попадание платком, размазав темный макияж, отчего на лице будто появился синяк, и ледяным тоном произнесла:

               — Что ж. Я не люблю причинять боль. Но он – любит. Стефано, мальчик мой, приступай. Позови, когда он будет готов к разговору, а я пойду и выпью отвару.

               Она ушла. Мужчина же подошел, громадной ладонью схватил за шею и два счета открепил от цепи. Я дергался, царапался, рвался – бесполезно. И светляк тоже не помог. За считаные секунды я оказался на стуле, прикованный ногами к ножкам, руками к подлокотникам – там как раз были специальные штуки для этого.

               Дальше же… Он сходил к стеллажам, взял небольшой кожаный кошелек. Поставил его на стол рядом, так, чтобы свет падал на него, раскрыл. Внутри оказался набор игл – с небольшими кружочками на тупых концах, чтобы удобнее было браться.

               Громила без всякого выражения лица взглянул на меня. Я же проглотил язык. Колотило от ожидания. Обильно лившийся по лицу пот еще чуть-чуть, и превратился бы в лед, настолько он был холодным. Разумом я понимал предстоящее, но чувствами отказывался верить.

               Все пошло не так. Уют превратился в боль по всем фронтам.

               Бесполезно описывать, что я чувствовал, когда первая игла вошла глубоко под ноготь. Проще сказать, что уже на третьей я сорвал голос от крика. Но это не конец – потому что ногти есть еще и на ногах, а стул, как оказалось, откидывается и фиксируется.

               И черта с два ты поорешь от вставленных в пальцы игл, когда у тебя на лице тряпка, и на нее обильно льют воду. Тут бы хоть дышать. Тут бы хоть зацепиться за самого себя, когда сознание рассыпается на миллионы крохотных осколков, пляшущих в адском огне.

               Естественно, когда вернулась тетя, сказать мне было нечего. Да и не мог. В итоге меня бросили в крохотную камеру нашей вечно пустовавшей темницы и оставили одного. Приходить в себя. Собирать себя по кусочкам. Плакать, вопить и бессильно дергаться на соломе.

               В какой-то момент наступил вечер, следом, традиционно, пришла ночь. И где-то в полночь я, скрючившийся и подвывающий, услышал слабый скрежет вставленного ключа.