Вырезанный из чрева матери

Моё предназначение требует превосходного обладания определённым набором навыков. Прямо сейчас я демонстрирую то, с чем может справиться не каждый лекарь, всю жизнь потративший на изучение своего ремесла. Проведя небольшим, но крайне острым ножом, который я обычно использовал для того, чтобы вскрывать глотки от уха до уха (буквально, ведь иначе цель не захлебнётся собственной кровью) вдоль её живота, я заметил, как она открыла глаза.

ИДИОТ. Ты должен был точно отмерить дозу, необходимую для её усыпления! Что-ж, главное, что ты не переборщил с ядом паралича, умертвив ту, что должна выжить иначе ты бы поплатился за провал тем, что твоим вспоротым и всё ещё живым телом обучали бы послушников тайнам мяса и костей.

Сконцентрировавшись на разрезе, из которого стремительно начала убывать кровь, я заглушил едкий голос и позволил рукам делать то, ради чего я существую - убийство.

Раздвинув мышцы чрева молодой девы, край моего глаза наблюдал за тем, как расширяются её очи. Она не может ни двигаться, ни позвать на помощь, ни как-либо ещё остановить меня. Темнота и кожаный лик никогда не дадут ей увидеть моё истинное лицо. Остаётся уповать, что Патриархи даруют мне прощение за мою оплошность. На то, что они не узнают о ней, я не смею даже надеяться.

Бережно убрав с пути моих рук пузырь полный грязной жидкости, я наконец добрался до убежища моей предстоящей жертвы. Проведя пальцем по нему, я почувствовал небольшой толчок. Мир жаждет увидеть тебя, дитя. Резко проведя лезвием по матке, я наконец добираюсь до оболочки, окружающей ребёнка. С лёгкостью разорвав её пальцами я слышу зов. Зов о помощи, которая никогда не явится. Подняв чадо к своему лицу, я наблюдаю за тем, как он корчится в муках. Да, слишком рано, я знаю, мой мальчик, но такова твоя судьба.

-Ах…А-ах…

Помимо криков младенца моих ушей достигает хрип его матушки. Она пытается дотянуться до меня своей сильно дрожащей рукой. С отравой явно что-то не так. Сначала я винил в этом свою глупость, но одной десятой того, что я ей дал хватило бы на то, чтобы она не смогла даже пошевелить мизинцем правой стопы. Неожиданно. Но это не помешает моим дальнейшим действиям.

Ухватив младенца одной рукой, я заношу её вместе с ним себе за спину. Прицелившись в закрытое окно, я с силой бросаю грудничка прямо в него. Крики обречённого сливаются с отчаянным стоном его родительницы. Несмотря на мелкое тельце, та сила, с которой я кинул его хватило пробить деревянное окно насквозь. Все звуки смешались в единую какофонию: звон разбитого стекла, удаляющейся плач умирающего, горестный вой женщины.

Как только я слышу звук удара оземь, то бросаю нож на пол и стаскиваю обезумевшую от увиденного женщину туда же поближе к окну. Всё идёт по плану. Остался лишь последний штрих.

Слыша, как по лестнице кто-то быстро поднимается я стремительно свешиваюсь из окна.

- Дорогая! Что случилось?! Что с тобой?! Почему ты кричишь?!

Дрожа от напряжения, я вижу, как в комнату быстро подплывает тёплый свет.

- О боже! Что ты наделала…? Где ребёнок? Что ты сделала с ним?

Женщина всё продолжает подвывать, не отвечая ни на один из вопросов. Вскоре этот недоумок наконец догадывается заглянуть в окно.

- О нет… Только не это…

Как только окно открывается и оттуда выглядывает рука, держащая свечку, я делаю свой ход: хватаю запястье и изо всех сил тяну на себя. Его крик был словно более взрослый крик его сына – и оборвался он так же.

Еле забравшись наверх, я натыкаюсь на её пустой взгляд, обращенный на меня. Теперь она не издает ни звука, хоть все ещё в сознании. Я хватаю её безвольные руки и засовываю их туда, где раньше находился её ребёнок, вымарывая их в её собственной крови, а после вкладываю в них нож. Плохо, что она увидела меня, но ей всё равно никто не поверит.

Дело сделано. Пора уходить.