Я подметал пол в секретном святилище мёртвого бога в течение 10000 лет и стал сильнейшим!

Что будет после смерти? Существует ли хоть что-то, что напоминало бы загробную жизнь, или все размышления на эту тему — лишь попытки отогнать мысли о всепоглощающей тьме?

Я не раз задумывался над этим — как, пожалуй, любой другой человек. И как у любого другого человека, ответов на эти вопросы у меня не было. Тем не менее я предпочитал верить в колесо кармы, перерождение и воздаяние за совершённые поступки, а более всего прочего — в гармонию вселенной. Потому я старался жить — не хорошо и не плохо, а просто жить. Я не строил из себя святого и не гнался за выгодой в ущерб другим. Вселенскую гармонию нельзя обмануть, выставляя себя в лучшем или худшем свете. Потому — я прожил жизнь так, как хотел, как подсказывало сердце и как вёл меня разум.

Когда пришёл мой час, я не испытывал ничего, кроме удовлетворения и лёгкого любопытства. Я никогда не лгал себе, не рвался вперёд и не отставал от соседей. Может быть, я был незаметным и не привнёс в мир ничего особенного. Но я не жалел об упущенных возможностях. Мне было интересно, какой вердикт вынесет вселенская гармония.

Если она, конечно, не плод моего воображения…

В последний раз я закрыл глаза, а открыл их — уже в ином мире, ином теле и иной жизни.

Так я убедился, что реинкарнация реальна. А также осознал, что у вселенной определённо имеется чувство юмора.

Моя награда — или моё наказание, тут как посмотреть, — за прошлую жизнь оказалась с подвохом.

Я очутился в теле пятнадцатилетнего паренька по имени Ни Сан. Он проживал в монастыре культиваторов, которые постигали законы мироздания и творили чудеса мановением руки. И он был бездарем.

По правде говоря, теплись в нём хоть искорка таланта, его бы, скорее всего, не взяли. В монастырь, располагавшийся на вершине горной цепи и владевший землями окружавшей его провинции, брали лишь самых достойных. Остальные перебивались крохами знаний, которые получали от изгнанных послушников и бродяг, нахватавшихся по верхам и возомнивших себя учителями.

Но настоятелю требовался именно такой человек — без каких-либо шансов на культивацию. Травинка в поле. Его выбор мог пасть на кого угодно, — и пал на Ни Сана совершенно случайно. Так же случайно, как в тело Ни Сана попал я.

Зачем же я понадобился великим культиваторам?

Всё очень просто. Они желали, чтобы я убирал комнату культивации.

Официально она называлась иначе. Палаты Звёздной Мудрости, Келья Громогласного Пульса и всё в таком духе. В общем, кто во что горазд. Обычно о ней говорили шёпотом, как о величайшем сокровище монастыря. Только настоятель мог позволить себе упоминать её без страха.

Она была особенной, эта комната. В монастыре вдоволь было других помещений для медитации, но эту готовили десятки, если не сотни лет, — и пускали туда лишь лучших из лучших в награду за преданное служение секте. Ходили слухи, что в ней находится сердце погибшего бога или великого героя человечества, и его дикая, необузданная энергия пропитывает комнату. Мало кто из одарённых был способен находиться там дольше нескольких секунд. Сила, обитавшая там, сокрушала всех, кто посмел покуситься на неё. Те же немногие, кто сумел совладать с ней, овладевали невиданным могуществом.

Правда ли это? Я не знал. Никто в монастыре не спешил делиться истиной с Ни Саном, бездарным служкой, который годился только на то, чтобы махать метлой.

Но в Келье Громогласного Пульса я не ощущал ничего. Ни давления энергий. Ни божественной мудрости. Ни просветления.

Собственно, поэтому Ни Сан и был избран — обычный крестьянин из обычной крестьянской семьи. Крот, который не увидит солнца, пусть даже его вытащили из родной лунки в яркий летний день.

Мне вручили метлу, показали спальное место — крошечную комнатёнку, по сути, выдолбленную в горе нишу, на полу которой лежала рваная циновка. Располагалась она рядом с Палатами Звёздной Мудрости. Пара шагов по тесному туннелю — и я могу приступать к работе.

Так потянулись дни. Я добросовестно взялся за дело, попутно пытаясь разгадать замысел вселенной. Для чего-то же она закинула меня сюда, верно? Неужели гармония моей жизни заключалась в том, чтобы стать подметальщиком среди тех, кто по щелчку пальцев может обрушить на врага молнию?

Сперва мне было обидно. А потом я втянулся в нехитрый быт и отпустил сожаления. Почти все своё время я проводил в Келье — совершенно пустой комнате, все стены которой покрывали непонятные резные письмена. Воздух тут был свежим, словно я находился в горной долине — ни малейшего намёка на затхлость. Я бы решил, что её проветривало особое заклинание, но это не имело смысла — что мешало тогда сделать такое же для уборки? Из обрывков подслушанных разговоров мне удалось понять, что магия монахов в келье не работала, её разрушало течение клубившейся здесь энергии. Видимо, она же и обеспечивала свежесть.

Каменный пол холодил ноги, пока я взмахами метлы собирал мельчайшие частицы пыли. Оставлять хоть что-то было бы неуважением к богу, который потерял здесь своё сердце, не правда ли? А пыли тут скапливалось преизрядно, хотя я не понимал её источника. Но стоило мне удалиться на короткий сон или принятие пищи после выполнения своих обязанностей, как по возвращении на полу оказывался тонкий слой пыль, похожий на мелкую пепельную взвесь.

Наверное, её приносил сюда мёртвый герой, чтобы я не скучал.

В те редкие моменты, когда мне удавалось вылизать Келью до зеркального блеска, я садился отдохнуть возле стены и изучал надписи и рисунки на ней. Разумеется, я ничего не понимал, однако они всё равно выглядели занимательно — как спирали, которые бесконечно уходят в себя, как скопище изломанных линий, собиравшихся в абстрактные схемы. Иногда мне казалось, что я вот-вот разгадаю смысл, заключённый в них, и тогда в груди моей разгорался огонь, — но миг спустя он затухал, и я возвращался к действительности.

Если говорить о жизни моей за пределами Палат Звёздной Мудрости, то она была на редкость скучной. Монахи, проживавшие бок о бок со мной, не обращали на меня ни малейшего внимания. Я был недостоин их взгляда. Они вечно ходили с головами, задранными к небу, будто силились прочесть секретное послание в облаках. Порой они устраивали дуэли между собой, чтобы выяснить, кто среди них сильнейшей, или участвовали в турнирах. Их суета меня не трогала. Мне давали поесть, а большего я от них и не ждал.

Не обходилось без визитов в мою вотчину. Когда в Келью приходили допущенные настоятелем чемпионы монастыря, меня бесцеремонно выставляли из неё. Но медитация редко затягивалась больше чем на пару минут. Выходили из Палат монахи бледными, едва волоча ноги и размазывая по лицу кровь. Просветление давалось им с трудом.

Я не любил сталкиваться с ними в такие минуты. Монахи ненавидели проявлять перед другими слабость, они были высокомерными и чванливыми, полной противоположностью святых людей на Земле. Даже если я не смотрел на них и всячески старался скрыть своё присутствие, они понимали, что я рядом. И хотя в обычной обстановке они предпочитали не замечать меня, после медитаций они, окровавленные, шатающиеся, разъярённые неудачей, отыгрывались на мне. Не рукоприкладством, нет, его я бы не пережил, — но они немало поведали мне о том, что я бездарь и ничтожество, что я недостоин дышать с ними одним воздухом, а уж тем более присутствовать поблизости от Кельи Громогласного Пульса.

Я молча выслушивал их, кланялся и возвращался к своим обязанностям. Слова монахов меня не задевали. Они, привыкшие к уязвимости чужого эго, к тому, что любое слово может послужить предлогом для драки, совсем не умели оскорблять изощрённо. Они были как дети, несмотря на то что некоторые разменяли сотню лет.

Может быть, пятнадцатилетнего Ни Сана их замечания и покоробили бы. Мне было плевать.

Так миновали годы. Течение моей жизни не нарушалось яркими событиями. Нет, кое-что случалось — например, осада монастыря враждебной сектой, но все бои протекали где-то вдалеке, а до меня доносились разве что раскаты грома или грохот, с которым культиваторы разносили какой-нибудь утёс. Но они и без войны умудрялись периодически взрывать что-то так, что встряхивало весь монастырь. Какая, в общем-то, разница?

Я продолжал уборку, не отвлекаясь на посторонние дела. Взмахи метлой действовали на меня умиротворяюще. Шуршание хворостинок о пол погружало меня в подобие транса. Некоторые пылинки, плясавшие в воздухе, начинали сверкать золотом, словно на солнце, — хотя никакого явного источника света в Палатах не было. Я ловил их и долго рассматривал, силясь понять, чем они отличаются от обычной пыли, но так ничего и не добился.

Однажды, когда я готовился ко сну, ко мне пришёл настоятель. Я удивился его визиту. С чего бы главе монастыря лично спускаться со своих сияющих вершин к бездарному подметателю? Изумление было так велико, что я не сдержался, поднял взгляд на его лицо — и обомлел.

В первую нашу встречу настоятелю на вид нельзя было дать больше шестидесяти. С учётом того, что культиваторы старели медленно и стремились обрести бессмертие, это могло означать, что он вплотную подбирался к третьей сотне лет. Сейчас же… глубокие морщины испещряли лоб монаха, щёки его обвисли, а седина, прежде замеченная только на висках, захватила всю шевелюру.

Что с ним произошло?!

— Вот оно как, — протянул настоятель, — не отводи взгляд, не прячься от меня.

Я послушался. Он рассмотрел меня с тщательностью энтомолога, которому попался прежде неизвестный жук. Даже протянул руку и поднял мой подбородок. Подвигал голову из стороны в сторону. Столь пристальное внимание мне было не по душе.

— Ни капли не изменился, — вынес вердикт настоятель. — И как мы раньше не… Хотя чего уж там, кто тебя будет разглядывать! Если бы не новичок, который удивился тому, как молодо ты выглядишь, никто бы и не почесался. Все привыкли к тому, что ты… такой. Юный.

Я промолчал. Он глубоко вздохнул.

— И что с тобой делать?

Я посчитал, что прозвучал риторический вопрос, однако пауза затянулась. Настоятель недовольно вскинул брови.

— Я в чём-то провинился, уважаемый дэйван?

— Провинился?.. Сколько, по-твоему, прошло лет с тех пор, как я, по своей величайшей милости, решил принять тебя в наши ряды?

Я честно задумался.

— Год?.. Нет, два года. Или даже три.

— Почти две сотни.

Я с трудом удержался от того, чтобы закашляться. Новость была ошеломляющей. Я не вёл подсчёта дням, но… ни один обычный человек не жил в этом мире больше семидесяти. А я был самым что ни на есть обыкновенным человеком.

— Да. Прошло двести лет, а ты ни капли не изменился. И никому не было до этого дела. Те, кто видел тебя часто, предполагали, что я подарил тебе долголетие, использовав на тебе соответствующую технику. А остальные… они просто не думали о тебе. И вот теперь…. Мне очень интересно, почему ты ещё жив.

Внезапно фигура настоятеля будто раздалась вширь. Меня бросило в пот. На меня обрушилась жажда крови, подобной которой я не встречал никогда. Даже монахи, разочарованные походом в Келью, не давили на меня так.

— Ты воровал техники секты?! Кто помог тебе использовать их?! Отвечай!

Мои ноги подломились. Я упал на колени и прохрипел, выталкивая слова из ставшей непослушной глотки:

— Н-н-н-никто… Я бы ни за… что… Я… невиновен…

Давление продолжалась мгновения, показавшиеся мне вечностью, — а затем исчезло. Настоятель потёр переносицу и обрёл задумчивый вид.

— Ни один воин, достигший стадии Полного Ядра, не свалился бы как мешок картошки от такой малости… Но без Полного Ядра техника долголетия распалась бы, отчего ты мгновенно состарился бы и погиб…

Я лежал в его ногах, стараясь отдышаться. Грудь будто придавило многотонной плитой, — вздохнуть толком не получалось. А в голове металась испуганной птицей мысль: за что? Ведь я добросовестно работал! Неужели наградой за мой труд станет смерть?

— Выходит, ты приглянулся мёртвому богу. Если заменить тебя, это может оскорбить его… и не то чтобы ты приобрёл какие-то силы, за исключением долгожительства… Ты не станешь угрозой секте…

Настоятель взмахнул рукой.

— Пусть будет так. Продолжай убираться в Келье Громогласного Пульса.

И он оставил меня. А я распластался на циновке, как выброшенная на берег рыба, и взирал на бугристый потолок, чувствуя, как ручьи пота пропитывают послушническое одеяние.

Годами… даже, как выяснилось, столетиями я плыл по течению. Считал, что никогда не привлеку к себе внимание. Не получу особых способностей и не наживу опасных врагов. Я был чересчур незначителен для всего этого.

Пока меня походя чуть не прихлопнул настоятель. Просто потому, что заподозрил в том, что я обманывал секту.

Разве это справедливо? И разве я могу рассчитывать на снисхождение, если кому-то из монахов захочется проучить меня по-настоящему?

Культиваторы по мышлению своему напоминали детей. Они навечно застыли в этом странном подростковом состоянии, когда весь мир — враг, когда нужно бросать вызов окружающим и постоянно прощупывать их границы. Иначе нельзя покорить небеса. Или…

Я никому не бросал вызов, но обрёл долголетие. Я просто подметал Палаты Звёздной Мудрости — занятие, на которое гордые культиваторы никогда не пойдут. Впрочем, они не смогут заниматься уборкой при всём своём желании. Их раздавит чужая энергия.

Я засмеялся при этой мысли. А потом поднялся, отряхнулся и, ощущая, как ноет тело, направился с метлой и совком туда, где покоилось сердце бога.

После этого случая мало что изменилось. Я по-прежнему прилежно подметал Келью. Со временем золотистой пыли в ней становилось всё больше. Я осознал, что менялась не пыль, — менялось моё восприятие пыли. Она сверкала вся без остатка, вот только раньше я не был способен принять это. Когда понимание этого обрушилось на меня, я, подчиняясь наитию, прикоснулся к собранной мной кучке, — и сверкающие крупицы впитались в кожу. По мышцам пронеслась волна освежающей силы, словно я проснулся после хорошего сна.

Это изменило мой подход к уборке. Больше не нужно было тратить время на то, чтобы спать или есть, хотя я изредка приходил на кухню, чтобы мне отдали остатки еды после обедов монахов. Я не хотел, чтобы повара заподозрили неладное и сообщили настоятелю. Впрочем, мои опасения были напрасными. Тот самый, что приходил ко мне, вскоре умер… кажется, от старости? А новому было глубоко безразлично, чем я занят, пока в Палатах стояла чистота.

Я впитывал золотистую пыль и садился разглядывать стены Кельи. С течением времени рисунки ни них становились глубже, объёмнее, естественнее. Сложно описать то, чему не можешь даже дать название, но я… обретал через них гармонию. Я принимал их такими, какие они есть. Не старался постигнуть их, навязать им определённый смысл. Они… были, и я был, и вместе мы обретали единство. Я переставал существовать, и в эти краткие мгновения до меня доносилось тяжёлое равномерное биение, которое заполняло меня без остатка.

Мне наконец открылась причина, по которой комнату назвали Кельей Громогласного Пульса.

Монахи, искавшие просветления, продолжали приходить сюда. Мне надоело терпеть их насмешки, вызванные болью от собственных неудач, и как-то раз я представил, что меня нет — ни в Палатах, ни рядом с ними.

И культиваторы перестали меня замечать.

Я оставался в комнате, пока они пытались покорить энергию Божественного Сердца. Их философия была прямолинейна и безыскусна. Они бросались напролом с отчаянной бравадой — и получали жёсткий отпор. Откат бил по их ауре, проникал в тонкое тело, рвал тончайшие капилляры, пронизывавшие его. Если монахам впоследствии удавалось залечить эфирные раны, эти капилляры становились крепче, — и культиваторы хвастались возросшей силой.

Но это была сущая глупость. Зачем вредить себе, когда можно открыться? Зачем постигать, когда можно существовать? Зачем бороться, когда проще уступить, наполнить себя энергией без остатка, — и вести её туда, куда нужно тебе?

Управляй без борьбы. Властвуй со смирением. Эти идеи, при всей их элементарности, никогда не посещали монахов.

Я же не прекращал следовать своим путём. Я вёл разговоры с заточённым в Келье Сердцем — без слов и образов, но с полным пониманием друг друга.

Наконец я ощутил толчок… побуждение. Призыв, исходивший изнутри. Какой бы ни была моя роль в этом месте, я её выполнил. Сердце погибшего бога тоже почувствовало это — и попрощалось со мной.

Я открыл глаза. С усилием поднялся — кто знает, сколько веков я просидел в одной позе? Вокруг не было следов пыли. Да и с чего бы ей появиться, если я впитывал её, каждую крупицу силы, которой делилось со мной Сердце?

Я бросил последний взгляд на стены. Их покрывали надписи и рисунки, нисколько не изменившиеся с тех пор, как я впервые увидел их. И я всё ещё не знал, что они означают.

Но так и должно было быть.

Вокруг не чувствовалось дыхания жизни. Монастырь был заброшен. Интересно, как давно его покинули люди — и почему?

Я ощутил укол любопытства и улыбнулся. Приятно было сознавать, что эмоции не покинули меня.

Выбравшись на обзорную площадку, я обозрел горную цепь и долину, притаившуюся между хребтами. Вдохнул кристально чистый воздух, ощутил резкий порыв ветра на коже. Пожелай я переместиться и в мгновение ока оказался бы в километрах отсюда. Пространство было податливым, как пластилин. Расстояние не играло никакой роли.

Покачав головой, я отыскал лестницу, которая примыкала к площадке, и направился по ней вниз.

Когда не знаешь цели, лучший способ её найти — в пути.