Василий Солёный. План-Капкан.Глава 4.

Ветров пришёл вместе с Антоном. Дима держал в руках полупустую бутылку водки, а Антон, как обычно, принёс с собой хорошее разливное пиво.

— Э, злодей! — рассмеялся Тоша, когда Дима взял его бокал пива, чтобы запить водку.
— Вылитый Брюс Робинсон — добавил я.
— Это кто? — уточнил Антон
— Харизматичный ублюдок из фильма «Грязь».
— Не слушай Саню, он зачем-то нагло врёт! Вообще-то из книги Уэлша «Дерьмо»! — запротестовал Дима.
— Но, я как бэ осознанно указал на фильм, а не на книгу, потому что книжный Брюс и Брюс из фильма разные люди. Книжный — тварь беспросветная — это животное в конце вызывает только омерзение.
— Ты ещё скажи, что кастрированная киноверсия лучше!
— Да не говорю я, что фильм лучше — их нельзя сравнивать, они разные, прямо как «Солярис» Лема и «Солярис» Тарковского.
— Лол, открыл Америку! Ещё бы с вырезанной сюжетной линией глиста и изменённой концовкой «Грязь» бы не отличалась от оригинала.
— Так, пацаны, а мне-то, что из этого посоветуете? — вклинился Антон
— Ну-у... В це-елом можешь смотреть и читать, но книга атмосфернее, она на меня намного большее впечатление произвела. — ответил Ветров.
— Соглашусь, что книга впечатляет больше, я её после фильма читал и всё равно сильно зацепила, но есть вопрос: а оно вообще надо? «Грязь» — забавная чернуха, её можно посмотреть, погрустить и посмеяться, потом пересмотреть снова погрустить и посмеяться, а книга ни разу не весёлая — она злая и жестокая.
— В смысле? Ты же раньше соглашался, что книга сильнее, переобулся, значит?
— В общем-то, переобулся да, но... книга, правда, вызывает больше эмоций, но зато какие это эмоции? — тут меня повело — Какую цель преследовал Уэлш, когда делал настолько жестокую концовку? Что бы что? Показать, что главный герой зацикленная на себе мстительная мразь, которая во всём винит окружающую среду? Дак это и так было понятно, мы же читаем его мысли. Остаётся только то, что это бессмысленная жёсткость ради запоминающегося «вау» эффекта.
— Книга жестокая, охуеть не встать! — хохотнул Дима — Вот в жизни же немотивированной жести не бывает, ведь, да?
— Во-первых, многое нам кажется немотивированным просто из-за того, что у нас не хватает контекста, во-вторых, жизнь и книга или кино — это разные вещи, хотя бы сама структура — ты не проживёшь жизнь по тому принципу, по которому пишутся сюжетные книги, снимается игровое кино.
— Байопики вышли из чата! — кинул контраргумент Дима.
— А ты назови хотя бы один байопик, который корректно отнёсся к биографии, а не вывернул её ради того, чтобы смотреть было интересно. Например, «Богемская рапсодия» про Фредди Меркьюри, «Человек на луне» про Энди Кауфмана — извратили подлинные события, мама не горюй, если рассматривать их как биографические фильмы, но зато они драматичны и пробивают на чувства, особенно для ничего не знающего зрителя.
— Так вот и не бывает исключений, будто ты все байопики пересмотрел, мы просто нормального не знаем.
— Раз не знаем, значит, это именно исключение, а не правило. К примеру, ещё в Грузинской ССР был снят «Жил певчий дрозд» — это исключительный сюжетный фильм, специально выделю, что СЮЖЕТНЫЙ, где диалоги поданы натуралистично, там весь фильм люди разговаривают прямо как в жизни, и кажется, будто у большинства диалогов нет никакой функции, кроме, как «белого шума», но на самом деле они все раскрывают отношение других к главному герою, но даже с таким подходом к диалогам кино не лишается структуры.
— Ну чё ты снова начинаешь сыпать какими-то древними фильмами — с добродушной иронией сказал Дима — сам же знаешь, что их не знаем, придётся на слово верить.
— Как бы да, придётся. — не выдержал я и рассмеялся сам — Просто клоню, к тому, что жизнь отличается от фильмов или книг отсутствием структуры и поставленных диалогов. В «Дерьме» же есть структура и сюрприз-сюрприз диалоги, которые несут на себе некоторые функции.
— И?
— Да то, что это ни черта не жизнь, а сюжетное произведение, и у меня претензия к нему в основном только из-за немотивированно жестокой концовки, у которой нет цели, кроме как шокировать.
— Стопэ, стопэ, я чот протупил ранее — с чего ты взял, будто у концовки нет цели… ну, допустим, показать то, что наркотики — это плохо и как они губительны для личности.
— Ага, только мы не про «Реквием по мечте» говорим, да даже для нарочито антинаркотического и если откровенно, то плохого фильма как «Реквием» было бы слишком, когда под конец главный герой начинает смаковать идею: причинить боль, повесившись на глазах бывшей же...
— Ну спасибо, Саня! — Антон показушно хлопнул ладонью по столу — Вот я сидел, заинтересовался, и тут ты концовку спойлеришь, спасибо, от души!
— Не, Антох, я по грани шёл, даже при том, что ты только что услышал — концовка книги будет для тебя всё равно край как неожиданной из-за своей жестокости, а у фильма и вовсе другая концовка.
— Выдыхай, Тох, он не проспойлерил концовку, а вообще, Сань...
— Предлагаю за это выпить! — Антон выдвинул тост.
— Ща-ща выпьем, дай договорю — вернул себе слово Дима, попутно разливая по стопкам водку — Сань, может, в чём-то ты прав, наверное, но согласись ты уже ударился в радикальную вкусовщину, будто на дворе совок и единственное художественное направление — это соцреализм, и поэтому всё искусство должно нести исключительно что-то доброе, светлое, вечное. Выпьем.
Выпили, выдохнули.
— Это да, сорян, меня чуть понесло, — я хотел просто объяснить, почему по прошествии времени мне не так уж сильно нравится первоисточник, но вышло, что наехал на Уэлша.
— Да ты его чуть не расстрелял!
— Ладно, парни, я пошёл — подал голос Егор, который уже как полтора часа практически молчал.

Я пошёл в коридор, чтобы закрыть за Егором дверь, и здесь меня прошибло понимание того, что Миша практически поступил так, как планировал сделать книжный Брюс.

Меня разозлила только что открывшееся с этого угла подлость Миши, начало раздражать всё, особенно гости, которые не сделали ничего плохого. Я пытался успокоиться, не подавать вида.
— Са-а-аш, чё ходишь, как поёбаный или это немотствуют уста? — мягко, с доброй иронией поинтересовался Ветров
— Пугаете, пацаны, вы, как выпьете, чуть ли не на инопланетном говорить начинаете. — хохотнул Антон
— Тош, ты больше с психом пообщайся, ещё не так заговоришь — оглянулся на меня — когда я его в конфу в телеге добавил, все усцались. Сань, как ты там назвался? Велимир Еро...
— Венедикт Ерофеев, ну а чо, нашёл к чему придраться, два года назад же было, я почему то думал, что в телеге настоящие ФИО не труЪ, и написал первое, пришедшее в голову.
Са-аш, ладно б — это было только никнейм, но ты ж меня его цитатами затрахал, ахах. — Дима снова начал растягивать некоторые слова, и это значило, что он хорошенько опьянел.
— А ты, пидо́р, их запомнил, но так и не прочёл саму прозаическую поэму.
— Так, а кто мне книгу обещал, но так и не подогнал?
— Уел, сцука — улыбнулся я, повеселев — на деле мне повезло, что мы с тобой дружим только с восемнадцатого года, а не с какого-нибудь четырнадцатого, а то ты бы меня стебал за «Макулатуру», которую тогда я любил цитировать ни к селу, ни к городу, хотя трепетные чувства к «Москва—петушки» я протащил из тех же лет.
—«В двенадцать лет доктор поставит мне диагноз аутизм, в девятнадцать всё пройдёт — психиатрия мудаки, революция внутри, вся система — мой унитаз, я там видел вашу, жизнь, жизнь, о-о-у! Это впервые, когда рэпер ответит за все слова — бросил школу, проверяй, я там не был с восьмого а!» — расхохотался Дима — Са-аш, переставай быть серьёзным, не идёт тебе, будто забыл, что мы оба любим кринжовый пафос domiNo.
— «Э, а чего мне музыку так плохо слышно? Наверное, потому что мой звукорежиссёр мудак!» — процитировал я интро того же трека.
— “Оу-оу! Оу-оу! Оу-оу! Оу-у!” — нарочито писклявым голосом передразнил Антон песню — Пацы, давайте только без этого, Сань, я вот тебя два года знаю, а эти сопли слышу от бухого Димасика с десятого класса.
Мы синхронно рассмеялись с Димой.
— Мне кажется, из-за ностальгии по временам, когда слушали эти сопли всерьёз, мы с Димкой крепко и подружились.
— Ну а с кем ещё-то, кроме этого дурика домину́ по пьяни петь? — Дима дал мне хлёсткую пять — Предлагаю тост!
— Да хоть за холокост, но за это говно я пить не буду! — шутя запротестовал Тоша.

Всегда был благодарен Диме за подобные моменты, когда он, замечая, что я кисну — начинал по-доброму подзадоривать лёгкими подколками. Особенно польстило, как он к месту зарядил про немотствующие уста, точнее, порадовало, что он эту цитату Ерофеева всё же запомнил.

Ещё на деле это единственный человек, который круто читал акапельно тексты наизусть. Только жаль, что наши вкусы пересекались только на раннем Нойзе, domiNo, Anacondaz и стёбных треках Хованского. Хотя он ещё зачитывал пару песен Jane Air, настолько охеренно, что я знал наизусть «Jank» и «Суки» задолго до того, как услышал их, и оригинал изначально мне показался даже более тусклым, пока не расслушал песни.

Мысленно пробегая между добрыми воспоминаниями и реальностью, я успокаивал агрессию к ребятам. И мне уже стало крайне стыдно, особенно когда Дима чутко следит за мной и каждый раз колко, но беззлобно вытаскивает меня, когда я почти у пропасти... Во ржи, блин, аххаха.

Смеюсь над собой, потому что читал Сэлинджера в пятнадцать и всё, что тогда вынес из повести: желание главного героя быть полезным. Я не утверждаю, что этот смысл там вообще был, ведь мне был пятнарик и мне хотелось быть нужным. Хотя бы кому-то.

Внезапно из сентиментальности меня пробило на агрессию к самому себе, мол, смотри, чем ты стал. На фоне воспоминаний о том, к чему стремился, мне стало так от самого себя гадко. Снова вспомнился давний поступок Миши в новом ракурсе. С возрастающей агрессией в голову пришла мысль: а не приплетаю ли я сейчас чужие трагедии к своей беспомощности, пытаясь скинуть ответственность за себя на чужие поступки?!

Крайне неприятное открытие, бьющее по пьяному эго сильнее, чем «блядская пощёчина», и зляще-отрезвляющее, чем поймать удар в челюсть.

— Тош, ты Сашке уксуса в последний стопарь не подлил случаем? — снова попытался раздвигать меня Дима
— А ты зоркий глаз! — рассмеялся Антон
— Та харэ льстить, сам знаешь, что я полуслеп, просто я и одним глазом вижу кислое мурло.
— Отъебитесь, нахуй!— вырвалось из моего рта быстрее, чем я успел осмыслить свои чувства.

Я встал и заходил по кухне между раковиной и дверью на балкон. Всего четыре шага туда, четыре обратно. Пытался успокоиться, Тоша и Дима пристально за мной наблюдали, заметив, как я бросаю на них взгляд, начали вполголоса говорить друг с другом на сторонние темы, пытаясь скрыть свою озабоченность мной.

Я же, в свою очередь, силился показать, что пока ещё не теряю над собой контроль, поэтому оставался на кухне, хотя хотелось выбежать из кухни и проораться. «Осень просит выйти в поле, закричать из крайних сил» — аудиально закольцевалась в мыслях цитата Мёрда Киллы из трека «Спицы», я подошёл к серванту и достал оттуда стограммовую стопку, налил.

И немедленно выпил.

Дальше злая ярость, дерущая спиртом горло. Помню, как бросал фразы — оскорбления о том, что нужно взять наркоты. Почему — это оскорбление? Потому что я знал, как Диме стоило сил завязать из-за непрерывного наркотического стажа в несколько лет.

«Дальше крутит колесо, и мои комплексы ночами мне поют в унисон… все говорят про перспективы, но я не вижу их в упор» и прочая злость крутилась у меня в голове из альбома «Октябрьская грязь» Мёрдочки. Я по-прежнему ходил из стороны в сторону, видя, как Антон навис над Димой, преграждая тому путь.

«Ты же видишь, что он тебя провоци...» — от Антохи тонуло в моей кричалке: «Что за люди, что за хата, нахуя сюда пришёл? — Хуже мне уже не будет — высыпайте порошок!»

Да, это было зло и низко, я изначально видел по глазам Димы, что он не хотел драться, но алкоголь и мой прессинг накапливались, тяготели сильнее, чем рука Антоши.
— Какая же ты мразь, Саша. — Дима аккуратно отстранил руку Антона.
— Окей, раз хочешь. — Антон презрительно посмотрел на меня, а потом на Диму и отошёл — я не буду вам мешать, только знайте, я вмешаюсь только, если начнёте убивать друг друга, честно, надоело.

Дима встал из-за стола и вышел ко мне со стороны балкона, а я отошёл к раковине.
— Ну-у чё, поехали-и — протянул он, и я не успел поймать его окосевший взгляд, как схватил в челюсть и наотмашь ответил двоечкой в голову, Диму тряхнуло, и он ушёл в клинч.

Здесь самое время объяснить пространство для драки: четыре шага в длину, и чуть больше метра в ширину, то есть чуть ли не 2D мортал комбат без возможности манёвра в сторону. Никогда не умел бороться, и Дима сразу повалил меня и, то пытался меня душить, то забивать в партере. Понеслась злая, но вялотекущая пьяная возня.

Я отбрыкивался, скидывал с себя Диму и вставал в стойку, потому что больше ничего не умел. Дима вставал, получал несколько пьяных, скользящих ударов, вязал меня и снова опрокидывал на спину. Я уже изнывал от злости, потому что мне хватало ярости скинуть с себя Диму, но не было навыка, чтобы удержать его внизу и успокоить.

Да кому я вру? Забить.

В какой-то момент захотелось как-то пойти на попятную и остановить драку, потому что я, как плохой ударник и нулевой борец был обречён на изматывающий круговорот позиций, но только успел об этом подумать, как…

Дима схватил пустой стакан, из которого Антон пил пиво. Мгновение. Стакан разбился об мою голову. Первое, что я почувствовал — пробирающую тело ярость и только потом, как по моему лбу потекла кровь.

Когда мне стало заливать глаза — Дима уже упал. Я рывком бросился его добивать, удар, удар. Часто и сильно зажмуривался, чтобы хоть что-то видеть, кровь текла по глазам, щекам. Чувствуя солёно-металлический вкус во рту, отплёвывался, ещё сильнее свирепел и бил, бил, колошматил.

Следующее, что запомнил: Антон со всей силы вцепился мне в локоть до спазма в суставе, а я стоял над Димой и кричал: «Ну что, сука, успокоился?! Успокоился?!», пока тот лежал на спине в нашей крови, изогнувшись дугой, хватал ртом воздух, сбиваясь на лающий кашель.
— Ну чего, как поплавали? — презрительно съязвил Антон, когда Дима откашлялся и смог встать на ноги.
— Дим, давай успокоимся и поговорим. — промямлил я.
— Да поговорили уже, тварь — он пошёл в прихожую, толкнув меня плечом.

Кровь с моего лба продолжала заливать глаза. Смахнул её, чтобы не мешала, и посмотрел на ладонь — кровь полностью покрыла её и смотрелась очень кинематографично, глянцем отражая свет.
— Бля, Антох, сфоткай — красиво же!

Нет, я не испытывал удовольствия от вида крови. Причём она же была моей. Я был ошеломлён своим поступком, был в шоке, прострации и пытался акцентировать внимание на том, что казалось безобидным.

— Дим, давай поговорим — виновато повторил я.
— Поговорим, да?! Поговорим?! — бросился он на меня и снова повалил.
Скинул его с себя, встал, подождал, когда он поднимется, и только успел сказать: «Давай...» Как он схватил миниатюрную репродукцию картины и ударил ею. Моя правая бровь рассеклась. Кровь хлестнула на стену, оставив след, похожий на радугу, только полностью красного цвета.

Я стоял и смотрел на Диму, не шелохнувшись, не выдавив и звука.
Он отвернулся и пошёл обуваться.
— Да... дава... давай поговорим. — продолжил лепетать, пока моё лицо ещё сильнее заливало кровью.

То, что Дима рассёк мне бровь картиной, не вызывало ярости. Я принимал это как логичное последствие моего поступка.

Всё ещё был в шоке от себя и растерянно повторял, как заведённая игрушка: «Давай поговорим», пока ребята обувались. Ветров выходил последним, я только-только успел за ним перехватить дверь квартиры, чтобы она с размаху не хлопнула.

Пошёл умываться. Из-за большого количества алкоголя кровь была жидкой и никак не останавливалась, но меня это вообще не волновало. Стоя в прострации, несколько минут механическими движениями раз за разом смывал её с лица.

Когда стало надоедать, вспомнил, что неплохо бы продезинфицировать раны, и вылил на себя половину баночки перекиси водорода. Еле заметная боль, скорее даже лёгкое щекочущее пощипывание несколько вернуло в реальность, и я на миг подумал, что хорошо бы съездить в травмпункт, ведь швы накладываются только в первые часы, после получения травмы.

Только на миг. После мне даже забавно от этой мысли стало. В пьяном и ошарашенном происходящим рассудке это казалось чем-то незначительным и излишним, как если бы Дима сейчас вызвал на меня полицию.

Неожиданный звонок в дверь. Полиция? — Вполне возможно — как с языка сняли, только её, наверное, вызвали из-за шума соседи, ведь уже полпервого ночи. Открыл, не глядя в глазок, чтобы потом не пришлось оттирать дверь. На пороге стоял Ветров.
— Ладно, давай поговорим — усмехнулся он — только тут без пол литры не разобраться.

Пошли в ближайшую круглосутку. По пути говорили. С подачи Димы мы вскользь миновали «Кто виноват?» и стали думать «Что делать?».

Чтобы не шокировать его мать происходящим, выдумали, что нас хотели гопануть, об мой лоб в самом начале разбилась бутылка и я отключился, потому основной урон пришёлся на Диму, который в отличие от меня ещё подавал признаки жизни.

Решено было, что Ветров прогонит эту телегу с утра по телефону трезвым, и останется на несколько дней жить у меня — уж слишком сильно в этот раз ему прилетело и лучше не шокировать матушку.

Обсуждая «версию», на самом-то деле, мы понимали, что в контексте наших участившихся драк она шита белыми нитками, но продолжали её дополнять, докручивать.

В процессе ко мне пришла аналогия с Великой Отечественной Войной, когда гражданские лепили на окна лоскуты бумаги, смоченные в мучном клейстере крест-накрест по диагонали, чтобы не посекло осколками, от взрывной волны. В том и другом случае, конечно же, была вероятность практического эффекта, но в большей степени это делалось для самоуспокоения.

— Тебе теперь на район даже ночью выходить в чёрных очках, как в фильмах Такеши Китано. — подтрунивал я.
— Отстань со своим кинематографом, уже невесело, Саш.
— Хуже, чувак, это рэпчик — оммаж на трек боба с припевом: «Запад есть запад, восток есть восток, там почётно торговать пиздой, тут не стыдно, если ты пидо́р.»
— Понятно всё с тобой. — Дима сказал свою любимую фразу на все случаи жизни — только прекрати это на сегодня, меня заебало.
— Что именно?
— Всё, вообще всё, а тут ещё ты с отсылочками, смехуёчками. Я ебать, как вымотался, чувствую себя пиздец каким уставшим... Выпью пару стопок и вырублюсь.

Ветров как сказал, так и сделал. Я же не мог уснуть из-за сбившегося графика, да и вообще потому что был шокирован. Бегло протёр кровь в квартире, потом сидел, глушил водку, пока отрывисто формулировал для Наси, Пети, Егора вести кончающейся ночи.

Под утро, когда уже был вусмерть пьян, в сети появилась Нася. Помню лишь, записанное ею голосовое.
— Ужас. Ты стал опасным — это я тебя не стебу, типа: «Да ты теперь опасен!», а так и есть, ты теряешь над собой контроль, Саша, — это очень плохо.
Я в ответ что-то написал — вроде и согласился, но на деле огрызнулся и обидел. Снова её обижаю, злюсь. «Раз опасен, так залезу в такой пиздорез...» — и провожу параллель с персонажем «На дне», которого с детства шпыняли за то, что он сын вора, вот он вором и стал.

Несколько успокаиваясь и трезвея, понял, что параллель — вымученная, да и сам персонаж: подлец и тварь. А чем я лучше? И здесь я всерьёз задумался уйти в грязь ни кому-то назло, а оттого, что повернул туда, где кажется, больше нет развилок.

Не вывезти, не выбраться. Единственное, что хочется — это чтобы поскорее всё закончилось.

Выпил последнюю стопку, прилёг на короткий кухонный диванчик, задрав ноги на табурет. Закрыл глаза, начались «вертолёты», в голове шумело, чтобы совсем не укачало, я представил, что сплавляюсь по горной реке с быстрым течением, как в детстве.

Моё воображение без моего участия уже продолжило, и ко мне закралось предчувствие, что на очередном пороге реки меня разобьёт о камни.