Василий Солёный. План-Капкан. Гава 6.
Проснулся с тяжким ощущением. Похмелье отошло на второй план, на первом месте была клятва, которую уже с утра не хотелось выполнять, но даже для себя я не мог от неё отказаться полностью. Стыдно не было, было страшно, потому что само предложение было придумано не по пьяни, а от безыдейной безысходности.
Этакий план-капкан, только не в значении хитроумности, а наоборот, то что мы задумали: нас неуклонно приведёт к большему сумасшествию, боли и, возможно, смерти.
С поиском работы решили немного повременить, как пройдут синяки у Димы. Спустя ещё неделю они практически прошли, вместе с ними исчезли самые интересные вакансии с ежедневной оплатой. Самой привлекательной по деньгам остался сбор Иван-чая от 1650 рублей за смену.
В восемь утра нас из центра города забрала пассажирская газель. Кроме нас, в салоне сидели две женщины за пятьдесят, тощий мужичок того же возраста и пара школьниц.
— А я думал, здесь будет весь салон в наркоманах, а здесь только ты да я, да мы с тобой. — шепнул я Ветрову.
— Неправильно ты, дядя Саша, думаешь — тут весь салон в поехавших и один я, который за психом увязался.
Через полчаса мы были на месте. Каково было моё удивление, когда машина остановилась посреди дороги, с обеих сторон которой рос Иван-чай. Я почему-то думал, что работа будет в теплицах, во дурак.
Нас выгрузили, показали, как собирать листья, и выдали мешки в крупную сетку (чтобы собранное не прело). Все разбрелись в разные стороны. Мы с Димой пошли в поле, где каждый куст — Иван-чай.
Его было много, но листья были маленькие, поэтому сама работа продвигалась медленно. Солнце поднималось всё выше, и с одиннадцати часов началась парилка. Мы, обливаясь потом, отмахивались от слепней и долго, муторно собирали листья.
К четырём часам дня у нас закончился запас воды, который состоял из двух пятилитровок и мы решили больше не пытаться что-то собрать. Сели под крону дерева, надеясь остыть. Всё тело горело, казалось, ещё немного и будет солнечный удар.
На двоих у нас удалось заработать только тысячу рублей.
Чтобы снова зря не потратить время, откликнулись на вакансию от склада сантехники. Там платили всего тысячу рублей, пятидневная рабочая неделя по 8 часов.
Ничем сложным мы не занимались. Обычно с утра приезжала гружёная фура лёгкими пластмассовыми трубами и прочими сопутствующими товарами. За час-полтора шесть человек всё не спеша раскидывали, а остальное время бездельничали, пытаясь не светиться перед начальством и камерами. В конце смены получали деньги наличными.
Каждый раз, пока ждали автобус, мы с Димой выпивали по бутылке пива. Каждый раз бутылочка пива становилась не последней. В итоге, если вычесть проезд, пиво, сигареты, продукты домой, то получалось откладывать менее четырехста рублей в день. Так прошли полторы недели, за которые мы практически ничего не отложили.
Вечером двадцать первого июня мы распрощались с Ветровым у магазина. Я пошёл домой, а он за чекушкой водки. На следующую смену Дима не вышел. Ещё утром я думал, что он проспал, опоздал на автобус, но к полудню стал подозревать неладное — телефон всё ещё был вне зоны действия сети.
Только вечером узнал от его подруги, что Ветрова увезли в психушку. У Димы не было диагноза, поэтому я сразу догадался, что это была неудачная попытка суицида.
Я не сильно расстроился, даже разозлился за то, что он решил покинуть меня в такое смутное время. Было несколько стыдно за свои эгоистические мысли, но я оправдывал себя, что думаю так жёстко, лишь потому, что Ветров остался жив.
Больше на склад сантехники я не выходил.
Утром двадцать третьего июня стало известно о смерти Лёни Лосева. Узнал об этом случайно, когда в новостной ленте вк увидел, что Лёнька поменял аватарку: на фотографии он был в чёрном поло с бейджем сети электроники.
— Чё на работу устроился? — написал я сообщение.
— Леонид умер — кто-то ответил с его аккаунта.
— А что случилось?
— Ушёл по своей воле.
— Соболезную.
И только после я заметил подпись над фотографией: «Господи, упокой душу раба твоего Леонида». Если бы я не знал, что Лёня умер, то решил бы, что он стебётся.
Чего только стоила его фраза: «Я не фанат Титаника, но хочу найти женщину, которая выебет меня в жопу». Этот легендарный кринж он выдал, в тот день, когда принёс пассатижи, обмотанные бинтом, и попросил вырвать два коренных зуба, потому что в их пломбах жучки от ФСБ и ИГИЛ.
— А как ты догадался в каком именно ИГИЛ, а в каком ФСБ? — смеялся Ветров.
— Да легко: пломбу от ФСБ русский ставил, а вторую чучмек какой-то.
После этих слов мы несколько минут не могли прекратить истерично смеяться. Всё же трудно понять где стёб, а где психоз, когда едет крыша у человека со странным чувством юмора. Зубы, конечно, ему так никто и не вырвал.
Последний раз мы виделись с Лёнькой месяц назад, когда были в нули упиты и уже не люди, а один эпитет. Самое страшное, что подошедший к нам абсолютно трезвый Лёня выглядел ещё хуже: спина сгорблена, шея выдвинута вперёд, пустые глаза, улыбка дурачка.
Лосёв практически не пил, не употреблял наркотики, но год за годом ему становилось хуже и хуже. Тот же Егорка страдает лишь потому, что у него шизофрения. Только мы с Димой заслужили всё целиком и полностью — у нас был выбор и не было тяжелейшего психического расстройства.
Мир логичен, но несправедлив, как читал Дядя Женя: «Кому-то в наследство недвижимость, а кому-то лишь эпилепсию». Мне кажется, что справедливость невозможна, пока существует причинно-следственная связь. То есть полной справедливости никогда не будет — слишком много факторов, чтобы всё было по-честному.
Мысли о случившемся снова запустили мой запаравозик, который по кругу тащит постоянно столько боли и страданий. Ещё каких-то два года назад, я мог характеризовать себя цитатой Достоевского из романа «Подросток»: «Ищет большого подвига и пакостит по мелочам».
Или своей переделкой припева песни «Пуля-дура» рэпера Хаски:
«Не хочу быть красивым.
Не хочу быть богатым.
Я мечтаю стать добрым.
Как аниме Миядзаки.
Сейчас же моё самоощущение как в начальных строчках неизвестной мне песни, которая нравилась Лёне: «Разъебу этот мир, разъебусь вместе с ним.»
Только мне достаточно просто разбиться, а остальное — побочный эффект. Сколько же во мне злости, раздражённости и жалости к себе. Тлен лакаю из блюдечка, как котёночек, ублюдочный я уёбочек.
Заиграла песня группы Кино «Ты мог бы». Моё внимание зацепилось за второй куплет и последний припев:
«Попробуй спастись от дождя, если он внутри.
Попробуй сдержать желание выйти вон.
Ты — педагогическая неудача
И ты просто вовремя не остановлен
Теперь ты хочешь проснуться, но это не сон.
Ты мог быть героем,
Но не было повода быть.
Ты мог бы предать,
Но некого было предать…
Подросток, прочитавший вагон
Романтических книг.
Ты мог умереть, если б знал
За что умирать.
Ты мог быть героем,
Но не было повода быть.
Ты мог бы предать,
Но некого было предать…
Подросток, прочитавший вагон
Романтических книг.
Ты мог умереть, если б знал
За что умирать. »
Дослушав до конца, я включил трек «Бразилия» группы «Ночные грузчики». Для меня текст припева ребят стал логическим продолжением:
«Попробуй прожить жизнь, не будь идиотом.
Просто быть человеком — это уже работа.
Я на минуту засомневался, но не поверил,
И меня разбудили словами: «Умирает младенец
Слабое сердце, а ведь по всем приметам спаситель».
Я встал и спокойно ответил: «Моё возьмите.»
Я встал и твёрдо ответил: «Моё возьмите.»
Я встал и радостно крикнул: «Моё возьмите!»
Просто будь мужиком, супермена не надо корчить»
Сказал Иисус в South Park’е. Я живу и надеюсь,
Что, когда кто-то войдёт ко мне среди ночи,
И разбудит словами: «Умирает младенец,
Слабое сердце, а ведь по всем приметам спаситель.»
Я встану и спокойно отвечу: «Моё возьмите.»
Я встану и твёрдо отвечу: «Моё возьмите.»
Я встану и радостно крикну: «Моё возьмите!»
Эти слова привели в экзальтированное состояние, будто хлопнул двести грамм водки. Глубоко вдохнул и выдохнул. Раз что-то почувствовал — значит, ещё живой.
Напряжённо — воодушевлённо заходил по квартире. На очередном кругу схватил телефон и позвонил директору с работы, где размещал оптовку на одном из филиалов. Спросил про вакансии. Меня определили на новый большой склад.
На следующий день собрался выходить на работу, вставать на дофаминовые рельсы и медленно двигаться в нужном направлении. Как пел старик Егор: «Яма, как принцип движения к солнцу.»
Первые три дня прошли спокойно. Мы с Гуляевым загружали машины полуфабрикатами на две точки, принимали оптовые поставки, не спеша проводили локальную ревизию, иногда нехотя брались за швабру, потому что заняться было нечем.
На третий вечер, когда нас по домам развозил начальник склада, ему позвонил директор. В одной из точек надо подменить на пару недель кладовщика с первой неделей без выходных. Я согласился.
Незнакомый маленький склад поначалу привёл меня в замешательство. Морозилка абсолютно забита, места под сухой склад практически не было.
Самое сложное было принимать новые поставки и укладывать их туда, где поварам привычно брать, а там положить-то некуда. Кое-как достиг баланса и пошёл проверять сроки на заморозке и охлаждёнке. Нашёл больше десяти килограмм замороженной просрочки — это пара свободных ящиков в переполненной морозилке.
Следующие два дня прошли попроще — я уже знал, как впихнуть невпихуемое. Настоящая жесть началась тридцатого июня, когда пришла пора генеральной уборки. Задач на этот день у меня практически не было, кроме как сделать зону своей ответственности чистой.
Всё бы ничего, только слишком, слишком все филонили на уборке склада раньше. Настолько жирных и еле-еле оттирающихся с пемолюксом стеллажей и холодильников я не встречал никогда.
Проходившие мимо повара спрашивали с усмешкой: «Ты всё это собираешься вычистить?». Тогда-то я понял, почему другая ресторанная точка называет эту грязнулями, потому что разница в качестве уборки между ними огромна.
Я задержался на три лишних часа, замёрз в холодильнике, перенервничал и устал, но так и не добрался до последнего стеллажа. Точнее, мне уже сказали на это забить.
Ушёл расстроенный от того, что не смог доделать всё до конца. От усталости мою неустойчивую башню переклинило. Я злился на всё, но ни на что конкретное. После работы взял чекушку водки и пошёл домой, распивая из горла.
У дома взял ещё, напился и на следующий день не вышел на смену. Полдня мне звонили с работы. Я не брал телефон, не знал что ответить. Не знал, что делать, когда любая попытка сделать что-то по-человечески отнимает столько моральных сил и с такой лёгкостью проваливается из-за пустяка.
В полвторого дня вышел из квартиры за водкой. До дна, стопка за стопкой, слушал дискографию Мёрда Киллы, особенно часто останавливался на треке «Стимул»:
«Я не могу свернуть назад
Я не могу идти вперёд,
Я не расстроен, я не рад,
Я вряд ли жив, я вряд ли мёртв.
Огромный мир в моих руках,
Свернулся кровью на стекле.
Хор летних птиц в моих глазах
Исчез окурком в темноте.
Не ощущая тех, кто рядом,
Не вспоминая тех, кто рядом был,
Истошно упиваясь ядом,
Терзая стимул, что давно остыл.»
Пьяным вышел в вечер искать чужую закладку. Никогда не шкурил и мест не знал. Поэтому отправился к гаражам в рощу, где полгода назад кто-то снял наш вес до нас. Полностью обшарил то место — ничего.
Пошёл вдоль реки, остановился у трубы, которая перекинута на другой берег. Сунул руку и сразу внезапная удача: белая изолента на магните. Внутри три маленькие «марки», раза в два меньше размером почтовых.
Мне подумалось, что раз они такие маленькие, то одной будет мало, а если съесть две, то всё равно одна останется. Положил под язык всё. Приход начался неожиданно быстро, я только повернул в сторону выхода из рощи.
Появилась лёгкая эйфория, время замедлилось, сигаретный дым начал завиваться в красивые вихри и это всё на фоне полной дезориентации в пространстве. Стало ясно, что адекватным из рощи уже не успею выйти. Нашёл у берега реки поддон, прилёг на него, ждал, что начнётся дальше.
Бесконечно повторялась песня «Опиум для никого» группы Агата Кристи. Я случайно поставил её на повтор, но уже был неадекватен, чтобы переключить. Может, это возможно было бы сделать, но я побоялся совсем остаться без музыки на кнопочном телефоне.
Маленькая поросль вокруг поддона разрослась в крупные папоротники, которые качались в такт музыке, переливаясь всеми цветами. Звёзды на небе принимали разные неразборчивые фигуры, как в брошюре по астрономии, а иногда всей гурьбой быстро смещались то в один, то в другой край неба.
Через четыре часа запас «чудес» полностью истощился, я видел одни и те же галлюцинации, только больше не испытывал эйфории. К шести утра сильно застучало сердце, я поковылял из рощи на ватных ногах. Галлюцинации в основном остались только на периферии зрения.
Через сто метров мой шаг стал твёрже и беспокоило лишь сердце. Ни под одним стимулятором оно так сильно не билось. Это передозировка.
Я решил, что стоит обратиться за помощью, и повернул в сторону Психоневрологического диспансера, который был на отшибе города. Пошёл пешком, потому что началась социофобия и мне не хотелось ехать с кем-нибудь в замкнутом пространстве.
Путешествие выдалось долгим, но не слишком тяжёлым. Страшно было только переходить мост — пугал гул часто проносящихся машин. В моей больной голове этот неприятный звук искажался и напоминал на слух ритмично вырывающийся из трубы огонь, как в начале фильма «Красная пустыня» Антониони.
Войдя в кабинет психиатра, я с ходу признался, что под тремя марками неизвестного вещества. На меня посмотрели как на меня, мол, что ещё-то от этого придурка можно ожидать.
Выписали направление в психиатрическую больницу и спросили, доберусь ли самостоятельно. Хотели позвонить отцу, но я отказался, потому что, когда у меня на работе случился солнечный удар, он не нашёл лучшего времени отчитывать меня за то, какой я наркоман и бесстыдная сволочь.
Нет. Недоговариваю — чувство стыда было намного сильнее, чем обида за тот раз.
Солнце уже разогрело улицу и становилось совсем жарко. Побоялся, что на жаре остановится сердце, и всё-таки сел на автобус. Почти сразу же понял, что зря. Мне казалось, что в салоне все смотрят на меня, из-за чего я буквально обливался потом, который жёг глаза. Это были самые долгие четыре остановки в моей жизни.
Примерно час проходил первичный осмотр, подписывал бумаги, что было сложно из-за галлюцинаций. После меня отвели на двадцатое отделение с диагнозом интоксикация. Как оказалось, здесь лежат в основном не сумасшедшие, а алкоголики с белой горячкой.
Из-за ковидных ограничений меня временно положили в маленькую обсервационную палату с двумя койками, и вырезанным в двери смотровым окошком.
Сказали ждать, пока доктор позовёт на беседу. Моё сердце по-прежнему бешено колотилось.
Позвали.
— Здравствуйте, Александр
— Здравствуйте.
— На что жалуетесь?
— Сильное сердцебиение и галлюцинации... Несильные.
— Что-то употребляли?
— Галлюциногены три «марки» с неизвестным мне веществом.
— В совокупности как себя чувствуете?
— Паничненько — виновато улыбнулся я.
— Я вас понял, а по стене что показывают? — усмехнулся доктор.
Только сейчас понял, что всё пялился на то, как движется орнамент обоев.
— Да ничего особенного уже, сильные галлюцинации давно пропали.
— Хорошо, тогда проходите в палату, скоро вам поставят капельницу, будем вас чистить.
Когда вернулся и лёг на кровать, по выкрашенной зелёной краской стене ползли разноцветные полосы, будто по разбитому экрану. Со времени употребления прошло больше восемнадцати часов, и меня начало беспокоить, что я навсегда останусь с таким немного глючащим зрением.
Чтобы отвлечься, я взял принесённую с собой повесть Трумана Капоте «Голоса травы», которую не успел дочитать.
Буквы на листе смазывались, переворачивались вверх тормашками. Иногда целые слова менялись местами, но я упорно продолжал читать, чтобы рассеять панику. Книга была для этого подходящая, добрая, светлая.
Прорвавшись через тернии десяти страниц, мне самому захотелось оказаться в домике на дереве с великовозрастными чудаками. Такого дурачка, как я — там явно не хватало.