Василий Солёный. План-Капкан.Глава 8.

(«Тьма» без пролога)

«Весело и страшно»

Лучше всего мою жизнь отражает примитивная формула: случайный успех делится на череду закономерных неудач. Если учесть, как повезло с трудоустройством, то последующее начало работы было ещё как предсказуемым.

Нервничал и косячил, косячил и нервничал. Мои первые смены — всегда перманентный стресс. Терялся так, что не замечал ничего, кроме... Да нет, вообще ничего не замечал, особенно простейших ошибок.

Заканчивался шестой день. Мой замыленный взгляд расфокусировался, устав тщетно искать, за что зацепиться. Треск поленьев и ритмичный стук колёс убаюкивали.

Я анализировал свежие впечатления от уходящей недели. Мысль тянулась неспешно по рельсам, не успевала за составом и вообще была вне времени. Дремота то и дело наступала на пятки, и я просыпался, лишь заслышав Катины шаги где-то рядом.

Она странная. Её эмоции чересчур гипертрофированы: и радость, и досада, но удивление всё же стоит особняком. Первое время казалось, будто её бровки всегда подняты — самое впечатлительное существо из тех, что видел.

Через час знакомства становилось понятно, что её поведение не наигранно, а через день оно уже не воспринималось как неестественное.

За прошедшие дни мы с ней практически не общались. Ни то, чтобы не было повода... В чрезмерно доброжелательной деликатности Кати угадывалось: она ко мне ещё не привыкла. К тому же не хотелось обидеть случайным словом, раз слишком впечатлительна, то, значит, настолько же и ранима.

Валерия же меня ошарашила ещё на пороге того кабинета.

— Катя — моя девушка, даже не смотри в её сторону.

Коротко и прямолинейно от пацанки с рыжими волосами, которая предпочитала говорить о себе в мужском роде. Не всегда получалось. Также ей никуда не деться от своей женственности, как бы она не старалась.

Ей нравилось, когда звал её Валерой, наверное, думала, что воспринимаю, как мужчину, хах. Я же просто дурачился, а может, она всё понимала — у Леры не отнять чувства юмора с прибабахом.

Любовь к шуткам на грани фола и прямота — наши общие черты, благодаря им и поладили. Ежедневно в кабине раздавались ироничные сексистские, расистские и чуть мизантропические высказывания от нас обоих. Говорили на все темы, нередко подшучивая над собой, а не пытаясь кого-то уколоть.

Окончательно убедился: для меня в любом человеке первоочерёдна не доброта и честность, а способность к самоиронии.

Всё же была одна вещь, о которой Лера просила не говорить и не шутить из-за Кати: вес — Катя похожа на анорексика, но точно не знаю, стеснялся спросить.

Заскрипели тормоза, состав замедлял ход. Прибыли в город «Западный» — замыкающая точка на железной дороге между трёх городов. Разместились в двух привокзальных комнатах отдыха.

До выхода на рейс почти сутки. За это время перегонят поезд на другой путь, выгрузят промтовары и продовольствие, загрузят баллоны с газом. Всё вручную, как хорошо, что этим занимаюсь не я.

Зажёг газовую лампу в комнате отдыха — ничего нового такая же, как и в «Восточном» и «Центральном»: железная двухъярусная кровать с облупившейся краской, тумба, стол, стул. Как обычно, удобства вне комнаты, например, «холодильник» между створок окна.

Полез на верхнюю койку. Не люблю, когда есть что-то помимо потолка над головой. Прикрыл глаза, полежал несколько минут и заворочался. Не мог найти себе места на пролёжанном матрасе. Стук в дверь.

— Эй, был в этом городе? — улыбалась с порога Лера.

— Нет.

— Одевайся, экскурсию устроим!

— Откуда столько заботы, хах?

— Катя хочет погулять, но боится, что к нам пристанут, выручай!

— Хорошо, одеваюсь.

Прошли двести метров от вокзала и попали на центральную улицу. Вряд ли она отличалась внешним видом от окраин: дома двухэтажные деревянные халупы, тусклый свет газовых фонарей и пёстрое-пёстрое небо от звёзд. Далеко впереди виднелось сплетение труб газодобывающего предприятия, а на востоке кирпичные башни котельных, будто гиганты на плечах держащие чёрные тучи.

Всего лишь пять минут и мы на центральной площади.

— Ну воть и центр: гастроном, мэрия, Вечный огонь, забегаловка «Ресторан» и куда же нам пойти греться? — с иронией в голосе спросила Лера.

— Не знаю. — замялся, зная, что в моих карманах только сигареты.

— Риторический вопрос, дурак.

«Ресторан» встретил нас неприветливо. Сидевшие за стойкой забулдыги с вызовом смотрели на меня. Лера отдёрнула меня за рукав в соседний зал.

Бордовый бархат стен, четыре стола, четыре над ними светильника, полумрак.

— Интимненько — в стиле вампир — неловко пошутил я, стараясь отвлечься от ощущения, что здесь мне не рады.

Девчонки заказали две бутылки дешёвого игристого, ещё была неудачная попытка добавить к заказу что-то съестное для Кати — она, естественно, смогла отвертеться.

Много курили, разговор не вязался — от нервов заплетался язык. После первой выпитой бутылки беседа оживилась. Шутки если не стали удачнее, то хотя бы смешили. Первый бокал Кати всё ещё остался практически не тронут.

— А эти-то смотрят на меня, будто вошёл при свете дня, а от меня несёт гемерием!

— А он сильно пахнет? — начала осторожный расспрос Лера.

— Менее резкий, чем от сигарет, да и если не знаешь запаха, то даже не догадаешься.

— А какой он?

— Кто?

— Запах.

— Не знаю, как описать, не курил его, только был рядом. Например, ты бы смогла достоверно описать горечь сигаретного дыма, никогда не курив сигареты?

— Так ты его никогда не пробовал?

— И никогда не был на солнце? — вклинилась Катя.

— Бывало всякое. — напряжённо улыбнулся и не смог больше сказать ни слова.

Внутри меня передёрнуло, будто мой взгляд случайно упал на разлагающуюся ворону. Пугающе яркие и эмоционально привязчивые воспоминания — вот единственное, чем мне не нравится алкоголь.

День, когда я увидел солнце, был моим вторым воспоминанием из раннего детства. Первое было тоже по-своему страшным. Тогда был какой-то праздник. Слегка хмельной отец поднял меня над головой и шутливо спрашивал: «А где у нас КалО?»

— Я здесь! Я здесь! Я здесь! — тревожно повторялись мои мысли, я ещё не умел говорить, не понимал шуток и был уверен, что меня потеряли.

— А где у нас КалО?

— Я здесь! Я здесь! Я здесь! — кричал я у себя в голове и всё, что смог — это только заплакать.

Заговорил я где-то только к трём годам. Бывает, что обширный отрезок времени считаешь хорошим, но не можешь детально восстановить и половины тогда произошедшего. Зато минуты страха и отчаяния запоминаются посекундно. Интересно, так у всех или я такой один?

— Са-ша — щёлкнула пальцами передо мной Лера.

Долил себе остатки шампанского и выпил залпом, подкурился. Навязчивое воспоминание никуда не исчезло и как дым в этом помещении стояло передо мной, застилая глаза.

Наши окна всегда были заколочены несколькими слоями плотных штор. Солнечный свет, пытаясь пробиться сквозь преграду, придавал чёрной ткани сероватый оттенок. Родители спали — я несколько раз заранее проверил.

Снял ботинки в спальне, и босиком на носочках засеменил к выходу. Сердце забилось чаще, немного страшно, но больше интересно посмотреть на того, кто уносит непослушных детей на рассвете. Так же он выглядит, каким приходил ко мне во снах? Белоснежно седой, сгорбленный старик с клюкой и широкополой шляпой, если да, то чего его бояться?

Приоткрыл дверь и встал на пороге, чтобы если что — сразу её захлопнуть. Яркий свет ударил в глаза, зажмурившись, прикрыл глаза ладонью. Непривычно и тепло. Я впервые почувствовал солнечное тепло на своей коже.

- Мааааааааа! — только успел испуганно взвизгнуть.

Дыхание перехватило, будто кто-то схватил меня за горло с такой силой, что стало почти невозможно дышать. Я никого не видел, и схватившись за шею, не почувствовал на ней ни чьих рук, но кто-то же меня душил!

Кто-то подхватил меня сзади и понёс вглубь дома. Шумно. Все кричат. Всё по краям потемнело, будто я находился в тоннеле.

— Он выдержит внутривенный?

— Не знаю!

— А внутримышечно успеет подействовать?

— У него отёк горла, блять, сделай уже что-нибу…

Лера легонько толкнула меня в плечо и вопросительно посмотрела.

— Простите, мне неприятно говорить об этом.

— Забей, у каждого есть такое. Вот у Ка…

— Ну, Солнц. — умоляюще протянула Катя.

— Цыц! Я просто хочу пояснить, как это для тебя важно.

— Дай я тогда попытаюсь сама... Блин, мне тоже сложно... — нервно рассмеялась — в общем... Не знаю, как сказать правильно, но я в зеркале себе кажусь очень толстой... и вроде бы понимаю, что это не так, но мозг и глаза отказы…

— Поэтому, Саша, пожалуйста — мягко перебила Лера — Пожалуйста, не упоминай эту тему и ни в коём случае не говори Катёнку, что она похудела, чтобы подбодрить, не говори, что и так нормально или ещё бы пара килограмм ей бы не помешали, прошу, не надо. Лучше, когда она снова беспокоится о своём весе — просто подними её, чтобы показать, какая она пушинка.

Вечер закончился очень душевно и весело. Больше не заказывали алкоголя, он был не нужен.

«Прогулка»

Кончалась третья рабочая неделя. Начинались вторые настоящие двухдневные выходные, а не сутки на проспаться. Мы проводили их в «Западном», который был на другом краю от «Восточного».

У девчонок здесь была своя комната в общежитии, я же здесь закрепил за собой одну из «комнат отдыха». Не видел смысла здесь что-то снимать, когда большую часть времени в разъездах, а через три с небольшим месяца моё существование здесь будет невозможно.

Десять утра. Я уже успел заправить постель и умыться. Лежал в одежде на нижней койке, пытаясь ещё немного поспать после завтрака. Послышался неуверенный стук в дверь.

— Кто там?

— Привет! — в комнату заглянула Катя.

— Привет, заходи.

— Ты не спишь? Я тебе не помешаю?

— Да нет же, заходи уже! — рассмеялся я.

Она вошла и замолкла. Такая отстранённая и суетливая. Казалось, что её заставит вздрогнуть даже шум ветра за окном.

— Потрогай, какие у меня ледяные руки. Кофе хочется. — виновато улыбнулась она.

У меня дома решительно ничего не было, даже алкоголя. Вышли на улицу и повернули к центральному рынку, там внутри был кафетерий. По пути пытался выяснить, что стряслось.

Рассказ был путан и отрывист, всё, что понял: Лера вчера напилась и что-то учудила, а у Кати случилась истерика и на нервной почве она ничего не ест, даже не пьёт воду.

Её беспокойство несколько передалось мне, тоесть, стало неспокойно за неё. Вдобавок болела голова от недосыпа — ночь практически не спал из-за сбившегося графика. Поэтому заказал себе глинтвейн вместо кофе.

Головная боль практически исчезла, стало тепло и уютно. Моя подружка тоже оттаяла, и с её лица исчезла извиняющаяся улыбка. Теперь она просто улыбалась. Решили гулять дальше.

Переходя железнодорожный мост, заскочили мимоходом к ним домой. Катя осмелилась поесть. Пока она клевала салат из водорослей, я рассматривал комнату.

Это, конечно, не комнаты отдыха: где-то треть пространства отведена под кухню и отгорожена деревянной стенкой, здесь помещался стол, гарнитур, газовая плита и раковина, правда есть здесь более чем вдвоём невозможно.

В оставшейся части вытянулся во всю стену шкаф и кровать, на которой спала сейчас Лера. Возня на кухне разбудила её. Она села на кровати, натянув по шею одеяло.

— Ты будешь ещё долго извиняться! — в шутку повторяла Катя.

— Аха! — подмигнула ей Лера, просунув язык между двух пальцев.

Они такие милые.

Через пятнадцать минут мы с Катей уже шли по незнакомым для меня улицам. В сумке об мой бок билась литровая бутылка глинтвейна. Странное дело: пил я, а расцветала она. Наконец, к ней вернулась оживлённая мимика.

Я только шутил и слушал рассказы о детстве, о бабушке-матери. Родная мать сбежала от них с любовником.

— В одиннадцать лет я была очень полненькой и... мама, ну то есть бабушка... она мотивировала меня похудеть... издевалась точнее…

Заметив, что Катя погрустнела, вспомнил про просьбу Леры.

— Спорим, я тебя на одной руке удержу?

— А не уронишь? Ты немного шатаешься.

— Ерунда!

Поднял её и опустил левую руку. Катя висела на правой вниз головой и смеялась. Мне тоже было весело и немного за неё страшно, не ожидал, что она настолько лёгкая. В ней точно меньше сорока килограмм при росте около ста шестидесяти пяти.

То ли кровь к мозгу прилила, толи чего, но её повествование обрело более светлые тона, а над многими происшествия она уже сама смеялась и шутила. Я же лишь вторил, что самоирония упрощает жизнь.

Говорят, что ирония — это агрессия, а самоирония — самоагрессия. Смотря со своей колокольни, не соглашусь, если, конечно, самоирония не несёт в себе цель самобичевания.

Мне думается, что лишь когда ты в состоянии пошутить над своей проблемой, то, тогда рассеяв вокруг неё ореол страха, ты наконец-то увидишь раздутую муху до размеров слона. Да, проблема никуда не делась, но с огромной мухой всё же легче справиться, чем со слоном.

Главное — шутить над собой, чтобы уравновесить себя, а не для кого-то.

Вечер провели в комнате у девчонок. Слушали музыку, рассказывали курьёзные истории, почти не пили и много смеялись. В какой-то момент Катя схватила блистеры своих таблеток для похудения и стала выколупывать по таблетке, бросая в урну.

— Они мне больше не нужны. — улыбнулась она.

Уходил домой уже трезвым, но крайне экзальтированным. С неба падал пушистый снег, а я шагал по мосту, высоко задрав голову, пытаясь сдержать накатывающиеся слёзы. Кажется, я тогда был счастлив.