Василий Солёный. План-Капкан.Глава 9.
«Зеркала»
Начался третий месяц. Капля по капле накапливались деньги. Ещё бы при таком-то графике. Всё шло куда лучше, чем я планировал на момент побега на остров, и вроде жить — не тужить и откуда взялась печаль?
Как обычно, не сознавался себе в причине, какой-то барьер мешал рефлексии. Лучше бы так замкнулось время — оно беспощадно набирало скорость и порой пропадало так бессмысленно.
Хотелось больше мгновений пробыть рядом с девчонками. Когда не удавалось, я пил в пабе около вокзала. Позже стал проводить там все выходные из-за несвоевременного и неудачного знакомства (что окончательно осознаю только сейчас, когда уже многое не исправить).
Тот вечер был особенным. Я не отходил от стойки, все столы были заняты.
Придурки, только что достигшие возраста, разрешающего покупать алкоголь, и дураки, которым не повезло с годами повзрослеть, в назначенный час вывалилась из заведения.
Они выстроились в непонятную с земли фигуру и направили в небо свет газовых фонарей. Это протест против власти. Протест, превосходящий в тупости верящих в гомеопатию и ровно ничего не значащий, как вещие сны.
Со мной рядом курил парень моей расы. Видно, что он старше меня, но из-за запойного вида я не мог понять насколько.
— Как хорошо, что я не живу в этой стране. — подмигнул он мне.
— Какое у тебя гражданство? — поинтересовался я.
— Сам знаешь. — усмехнулся он, махнув рукой — нихера ты меня не понял.
Внезапно до меня дошло, что он говорит про аполитичность, возведённую в абсолют. Хотя нет... Ещё раз оглядел его — даже больше, скорее про оторванность от реальности.
— Кало́ — протянул ему руку — Тоже летаю снаружи всех измерений.
— Привет, я Саша алкоголик.
— Ну привет, Саш, а какое твоё первое имя?
— Тебе зачем? Я же тебя не спрашивал про твоё второе.
— Ну... — замялся я — свои же, принято так.
— Акуле плевать на быт и обычаи — рассмеялся он.
Мне тоже почему-то стало весело. Пропили до утра.
— Пнигнэ́мос, приятно было познакомиться. — он крепко пожал руку на прощание.
— Мне тоже. — ответил ему тем же.
Пнигнэ́мос был удивительным уебаном. Его речи и мысли пропитались негативом и деструкцией, но в сухом остатке он чертовски располагал к себе.
За месяц наш тандем спелся, и я начал спиваться. «Встретились два одиночества» — про нас. Глядели друг на друга, будто в кривое зеркало... и отражение общих пороков, недостатков как минимум вызывало интерес.
Поначалу было страшно, когда я заметил, как меняется моё мышление при встрече с ним.
За парой пива ловили волну цинизма и упивались вусмерть, каждый раз как в последний. «Ещё немного времени и мы учиним что-то страшное» — это предчувствие воспринималось как факт.
Зато за меня беспокоилась Лера. Наверное, её просто задрало моё похмельное состояние после каждой остановки в Западном. Сначала она подшучивала, но теперь не до смеха даже мне.
Где-то с неделю между мной и девочками напряги и нервяки. Катя взяла в привычку подходить ко мне и принюхиваться — думают, что пью на работе.
За две недели ситуация только ухудшилась. Они застукали меня с бутылкой, когда я пытался спрятаться между вагонов. То был первый неудачный и последний раз, честно.
Если б не похмелился, то не вышел. Девочки посмотрели на проступок с презрением, но сквозь пальцы.
Больше не спрашивал их о планах на вечер, а сразу отчаливал к закадычному другу. Да, его общество не такое приятное, но и не такое тягостное. Теперь.
Катя через пару дней уедет в «Центральный» на сессию. Она заочно учится на третьем курсе Промышленного университета. Останемся вдвоём, и это плохая новость. Месяц назад видел в Лере «сестрёнку», а сейчас наблюдаю, как падает её мнение обо мне.
Общение перешло исключительно в плоскость разговоров о работе, и как бы я ни гнул свою линию — не могу найти точки соприкосновения. Без смягчающего фактора Кати скоро всё сведётся к формальному подчинённый-начальник.
Остановка «Западный». На отдых в моём распоряжении чуть меньше суток. На выходе с вокзала меня окликнула Лера.
— Эй, опять к этому? (девчонки иначе ПнигнЭмоса никогда не называли)
— Ага.
— Может не надо? Не нравишься мне ты похмельным.
— До завтра.
Развернулся и пошёл. Она побежала следом. Через полчаса сидели где-то в закутке промзоны на кем-то оставленных строительных лесах. Лера не любила нарушать правила при людях.
В её руке чуть подрагивала литровая бутылка Сангрии. Вино шло мелкой рябью, но не плескалось об стекло, будто водоём при поднявшемся ветре.
— Что уставился?
— Тебе холодно.
— Забей, ещё мало выпила — поморщилась, сделав большой глоток.
— Может пойдём в тепло?
— О себе бы так беспокоился.
— Я-то что?
— С этим квасишь так, что мы уже поспорили, через сколько у тебя случится запой. Катя думает, что через месяц, а я даю тебе две недели.
— На что спорили?
— Тебя не касается.
— Ага, только я, на минуточку предмет спора!
Лера на мгновение замолкла.
— Хорошо, предлагаю бартер, только ты отвечаешь первым.
— Давай.
— Почему ты запил?
— Так скучно и грустно жить на самом дне.
— А если не цитировать песни? Меня бесит, когда ты на серьёзный вопрос иронично бросаешься цитатами.
— Мне правда грустно и скучно.
— Почему?
«Почемучка» — усмехнулся внутри себя, вспомнив детство, от давно ушедших времён осталось что-то неуловимое, но внушающее уют. Захотелось открыться, только с какой стороны?
— Уснул там? — Лера пнула меня по сапогу.
— Думал. Знаешь, сложно объяснить даже самому себе. Дай ещё минутку — потянулся за бутылкой.
Три больших глотка, подкурился и уставился в истоптанный снег.
— Ну?
— Не знаю, честно. Об этом толком не задумывался — всё на уровне ощущений и эмоций. Не хотелось даже осмыслять, почему-то. Могу прочесть стихуёвину, написанную одним похмельным утром. Может, так я стану для тебя понятнее.
— Валяй.
— Я чучело
шитое белыми нитками
из обид и загонов.
Не лезь ко мне в голову
— протекает колпак,
и внутри пустота.
Всё хорошо.
Только не хватает заботы.
Я б об этом кричал,
но мне не пришили
рта.
— Грустно, но мне нравится, хочешь мои услышать?
— С радостью.
— Завтра утром принесу, не помню наизусть.
Лера слегка раскачивалась из стороны в сторону и тихо пела неизвестную мне меланхоличную песню. Меня не покидало чувство, будто сказать больше нечего.
— Сангрия кончается, оставить глоточек?
— Нет, мне хватит.
Я замахнул бутылку, чтобы добить до дна. Лера неожиданно крепко обняла меня. На полминуты застыли в нелепой позе. Левая моя рука прижата к бочине, правая занесена как горн, и рыжая девчонка вцепившаяся в меня, как в плюшевого мишку.
— Братик, не болей. — прошептала она, спрыгнула с лесов и ушла.
Ещё минут десять сидел: думал идти ли к ПнигнЭмосу или нет. Вспомнил, что она так и не сказала про условия спора. Не пошёл.
Утром Лера принесла несколько листов, исписанных стихами, и отказалась о них говорить.
— Хочешь испортить мне с утра рабочий день? — отшутилась она.
Ночевали в «Центральном». Лера отказывалась выходить из своей комнаты.
— Пара шагов за порог и утянет к Кате. Не хочу мешать ей на сессии.
— А в гастроном?
— Зачем?
— За вином.
— На работу через пятнадцать часов.
Сговорились на 0,7 хорошего портвейна. Уболтали его где-то за час.
— Как тебе мои стихи?
— Простенькие рифмы, часто даже глагольные, ритмика скачет и ещё кое-что смущает.
— Что?
— Умные в кавычках слова — они выбиваются из общей стилистики.
— Я в ней не разбираюсь.
— Ну, смотри, они выглядят вычурно и неуместно, как дорогой особняк посреди деревянных халуп.
— Так это же жизненно! Ты «Восточный» вообще видел?— рассмеялась она.
— Ну да, плохой пример в ваших-то реалиях. — улыбнулся я.
— Лучше про содержание скажи, эстет.
— Тут сложно всё.
— То есть?
— Не получается собрать ощущения в кучу, твои стиши во мне задели какие-то личные противоречия.
— Не ходи вокруг да около, нам рано вставать.
— Они меня тревожат, потому, что я чувствую: их суицидальная начинка не позёрство.
— Сорок девять попыток самоубийства.
— Неудачных, как посмотрю — нервно рассмеялся.
— Ага, иначе не сидела б у тебя под боком.
— Прости за бестактность, но почему?
— Вопрос простой, но больно долго рассказывать.
— А что в первую очередь: больно или долго?
Одиннадцатилетняя девочка с длинными растрёпанными волосами, одетая лишь в майку и трусы, вжалась в дверь комнаты. Её руки раскинуты в стороны. Дрожащие пальцы соскальзывали с лакированных дверных косяков.
По комнате истерично металась женщина. Каждые несколько кругов она подскакивала к двери, но девчонка напрягала мышцы изо всех сил, и её было не сдвинуть с места.
— Пусти меня, дрянь!
— Мамочка, не надо!
— Долго тебя ждать? — послышался мужской голос с улицы.
— У меня дочь в дверях стоит, не выйти!
— Так сигай из окна в снег, второй этаж же!
— Эта пиздюшка все рамы гвоздями приколотила, пока меня не было... Блять, в форточку же не полезу!
— Решай реще!
— Не уходи!
Женщина схватила табурет и разбила окно. Девочка соскользнула вниз по двери на корточки и закрыла лицо руками. Зарыдала. Звук шагов по битому стеклу, скрип гвоздей в оконной раме, внизу треснула корка снежного наста. В комнате стало свежо и холодно.
— Теперь ты понимаешь, почему я не смеюсь с шуток про наркотики. — тихо сказала Лера, уставившись в пол, будто пыталась высмотреть осколки стекла под ногами.
— Мне... Я сочувствую тебе.
— Это был пятый класс на уроке природоведения. Не помню темы, но она меня как-то подтолкнула... К мысли, что всё на этой планете не имеет смысла, всё равно же и самой планеты когда-то не будет. Я стал одержим идеей смерти, глотала таблетки, свинец, ртуть.
— А сейчас?
— Что?
— Не пытаешься?
— Нет, но думаю точно так же, просто не хочу причинять боль Кате.
У меня не было слов. Хотелось сказать что-то весёлое, смешное, доброе, но в голову лезли шаблонные позитивные лозунги и больше ничего.
Ненавижу подобных участливых балаболов для них главное не результат, а участие, после которого станет лучше только им. А чем я сейчас их лучше?! Я вообще ничего не могу сказать.
— Язык проглотил?
— Прости, пытаюсь не ляпнуть херни.
— Будто я жду чего-то умного — грустно улыбнулась она — я ещё не совсем того, чтобы с глухими стенами разговаривать.
— Ты мне казалась такой жизнерадостной, а сейчас…
— Это плохо?
— Нет, просто не ожидал, что в тебе такая чёрная воронка.
— На себя посмотри, страдалец — усмехнулась — А у меня привычка дурная просто.
— Какая?
— Неосознанно копирую людей: их слова, жесты, настроение. Не замечал?
— Не-а
— Слепошарый. — раздражённо рассмеялась — Тебе пора, спать хочу.
— Погоди минутку.
— Что?
— Знаешь... — так невовремя пропали из головы все слова, чёртовы нервы — В общем... Я тоже себя будто зеркалом ощущаю. Порой кажется, что моё мнение о себе — лишь отражение чужой реакции на меня. Когда пью с ПнигнЭмосом, во мне рождаются тёмные помыслы ,потому что он их пощря…
— А с нами?
— Хочется быть хорошим. Не казаться, а быть, понимаешь?
— Надо больше хорошего. — крепко обняла.
— Окситоцина, серотонина, дофамина? — смеясь спросил, обнимая в ответ.
— Да. — серьёзно ответила она.
«Только не переставай со мной общаться»
Город «Центральный». Прошёл час, как вернулся от Леры. Снова пили вино, как и все предыдущие остановки. Ворочался, не мог уснуть — продолжал мысленный диалог с нею.
Катя вернётся через два дня. Не хочу, чтобы она возвращалась. Мне будет не хватать этих вечеров вдвоём. Да кому я вру?! Где-то с неделю Лера прописалась в моих сексуальных фантазиях. Моё отношение к ней явно не как к сестрёнке, кажется, влюбился.
Начало выходных. Только что вышел из душа. Разглядывал свой скудный гардероб. Просто разглядывал — выбирать не приходится. Сегодня день рождения у знакомого Пнигнэ́моса, я тоже приглашён, но сначала к Лере. На пирушку приду только вечером.
Ветрено. Ощущение, будто хлёстким порывом воздуха сдуло всё настроение Леры. Серьёзно. Ещё каких-то минут двадцать она была куда веселее и разговорчивее. Притворялась?
— Может в гастроном за Сангрией?
— Бери, если хочешь, — ответила отстранённо и через несколько секунд добавила: только я не буду.
— Ну почемууу? Ну почему-у-у?
— Не хочется.
— Но если каждый будет попирать многодневные устои и традиции, что станется с нами? — нелепо пошутил, взглянул ей в глаза и понял, что зря.
— Тогда, возможно, ты сегодня не упьёшься вдрызг. — серьёзно ответила она.
— Ага, — показал язык — всё равно возьму.
— Валяй, я не могу тебе запрещать.
Четыре часа бродили между гастрономом, кафетерием и ещё парой мест. Лера заливала в себя кружки кофе, а я напивался. Хотел стать весёлым, несерьёзным и непосредственным, поймать синюю волну, но не получалось.
Время тянулось, как битум в детстве, когда его жуёшь и до конца не понимаешь зачем — также я не понимал смысла в прогулке, но не хотел отпускать Леру.
Врал, что мне некуда податься до вечера.
— Саша, я замёрзла и хочу домой — в очередной раз попросилась она.
— А мне плохо, я же себя загрызу, не оставляй меня, пожалуйста.
— Ты эгоист.
— Этим и интересен.
Впервые за долгие, долгие часы искренне улыбнулась. Оттаяла. Понемногу разговорились, перестали бросаться обрывками фраз, умолкая, не встретив понимания.
Много говорили про отношения.
— Вы — это самое гармоничное, что я видел! — честно и искренне восторгался, окончательно опьянев. — Вы вытаскиваете и уравновешиваете друг друга. Да вы симбиоз!
— Надеюсь, ты воспринимаешь меня как отдельную личность (?) — пролепетала с какой-то странной интонацией. (что я до сих пор гадаю, был ли там вопрос)
Пол десятого вечера. Залез на сцену в парке и сел на обледеневший пол. Подо мной заскользила небольшая сумка. Кончалась вторая бутылка вина, мёрзлый остаток обжигал холодом горло.
Лера каталась по льду, будто бы на коньках и, кружась, снова напевала что-то меланхоличное. Внезапно ощутил резкий толчок в спину.
Наверное, поскользнулась и решила об меня затормозить. Наклонилась и обняла.
— Кажется, я в тебя влюбилась. — прошептала на ухо.
Резкий провал в сознании. Напротив меня Лера, смотревшая мне в глаза, а я как заведённый повторял одно и то же:
— Только не переставай со мной общаться, только не переставай со мной общаться, только не переставай со мной общаться…
— Саша.
— Да?
— Ты к кому-то на день рождения собирался.
— Хочешь, чтобы я ушёл?
— Нет.
— Что будем делать?
— Пошли ко мне, будем пить кофе и слушать музыку.
— А кофе зачем?
— Чтобы не уснуть до утра, завтра же Катя днём приедет.
— Возьму ещё вина?
— Бери.
— А ты будешь?
— Буду.
Стояли у подъезда, смотрели вперёд на соседский забор. Докурил уже несколько минут назад. Лера тоже держала прогоревший бычок в руке.
— Давай пополам? — прикурил новую.
— Всё это так странно — повернулась ко мне.
— Точно такое же чувство.
Впервые с детских времён зачем-то считал ступеньки. Поднялись на второй этаж. Она открыла дверь и сразу зашла в ту часть комнаты, где кровать. Стала переодеваться, не глядя на меня. Когда на ней осталось только нижнее бельё, во мне что-то щёлкнуло.
Схватил куртку, прыгнул в ботинки и выбежал из комнаты, обронив лишь: «Прости».
Задыхаясь от ледяного воздуха в лёгких, перестал бежать, только у дома, где был праздник. Вошёл в подъезд, постучался и позвал Пнигнэ́моса.
— Ты задержался.
— Ага — отшатнулся к окну и сел на подоконник.
В одной руке прогорали сигареты, во второй дрожала бутылка вина. «Бля, пиздец» — повторял после каждой затяжки. Вряд ли Пнигнэ́мос разобрал и половину мной сказанного.
— Нежданчик. — протянул мне бутылку, а я даже не заметил, что она не у меня в руке. — Вставай, нас заждались.
— Я домой. Просто нужно было выговориться.
Шёл по мосту, загребая с перил снег голой ладонью. Моральную боль хотелось заглушить физической. Голова снова запрокинута вверх, лицо заливали слёзы. Никогда ещё не чувствовал себя настолько одиноким. Казалось, будто на всей планете больше нет ни одного живого существа.
— Сука, сука, твою мать, что с тобой не так Саша?! Девушка влюбилась в тебя, а ты в неё. При чём вселенское одиночество?
— Это неправильно, а значит, невозможно.