Василий Солёный. План-Капкан.Глава 11.
«Тьма» Часть 2.
«Под инициалом К.»
С каждым днём небо становилось всё светлее. Всего лишь за неделю ночь сменилась сумерками. Солнца не видно. Оно появится на горизонте где-то через месяц.
Вернулась Катя, конечно же, заметила неловкость между мной и Лерой.
Разжижал свой мозг алкоголем. Воспринимал рабочие дни как выходные для организма — меньше пил в это время, восстанавливался, чтобы, потом не жалея себя, искать счастье под крышкой бутылки.
Сегодня первый выходной. Уже привычное, но всё ещё тяжёлое похмелье. За несколько часов тревожного сна простыня сбилась к стене. Лежал на голом, грязном матрасе. Рядом на полу стоял графин с водой.
Встал. Восемь утра, холодный завтрак: подмороженная колбаса на позавчерашнем хлебе. Запивал водой — не было ни сил, ни терпения, чтобы ждать, когда закипит чайник. Тяжело. Забрался в кровать с последним бутербродом, а графин пуст.
Не спокойненько, стыдливо. Вроде бы помнил всё, что вчера было — пили вдвоём с Пнигнэ́мосом. Ничего не произошло, но необоснованное ощущение стыда не покидало рассудок, не давало спокойно лежать без нервных телодвижений, а головная боль мешала уснуть.
Потянулся к книге на тумбе: «Дворец» Фёдор Кафельников. Странное чтиво притягивало тревожным повествованием на фоне иррационального сюжета. Сейчас это откликается во мне.
Назойливый стук в дверь. Проснулся в поту, на груди книга, на пороге Лера.
— Давай прогуляемся.
— Подожди, приму душ.
— Снова похмельный?
Счёл вопрос риторическим. Торопливо сгрёб мыло, щётку, зубной порошок, полотенце. Вышел из комнаты.
Больше она не задавала вопросов.
Всю дорогу молчали. Снова мост, общежитие. Видимо, по привычке занесло сюда.
Да, иногда мне не хочется вообще говорить и сегодня такой день. Лучше бы сидел у Пнигнэ́моса, пил бы пиво. Он никогда не спрашивал лишнего. В этой его черте был некий уют.
Молчание Леры же невыносимо. Оно пугало. Нет, не так: оно рождало в голове пугающие мысли. Оставалось только считать блёклые плевОчки звёзд на сумеречном небе, ждать, когда она заговорит.
— Нужно в гастроном, мне плохо. — не выдержал я.
— Валяй.
— Мудак всё-таки Пнигнэ́мос — пить пиво после крепкой настойки — отвратительная идея.
— Саша, ты задрал, только и говоришь об алкоголе.
— Попей с мо…
— Мне сегодня снилось, что мы с тобой занимались сексом — резко оборвала меня.
— Боже упаси. — рассмеялся от неожиданности.
— Я не привлекаю тебя как женщина? — отстранённо спросила, будто не ко мне обращалась.
— Привлекаешь — замялся я — Прости... Неудачная шутка про ваш набор игрушек.
— Всё было традиционно — впервые улыбнулась за сегодня.
В магазине взял две стекляшки крепкого пива. Сидели в сквере напротив их общежития. Лера изредка у меня отхлёбывала. Долго говорили о том, что испытываем друг к другу.
— Никогда не понимал, фишку с бабочками в животе при влюблённости. Как это? Я был влюблён, но никогда в животе ничего не чувствовал.
— А я никогда не влюблялась, я только чувствовала, что уже люблю или иногда пыталась убедить себя в этом.
— Как это может быть?
— Не знаю. Поцелуй меня.
— Только Кате не говори— медленно отстранилась она.
Не прошло пяти минут, как в конце порка замелькала синяя шапочка. Катя. Лера подбежала к ней. Наблюдал, сидя на скамейке, как они о чём-то живо разговаривали.
— Я ей всё рассказала! — радостно шепнула на ухо.
— Ну, Солнцы, я не против — улыбнувшись, пожала плечами Катя, нагнулась и зачем-то поцеловала меня в губы.
Договорились, что завтра Лера идёт на свидание со мной, а Катя с их общей подругой. Сослался на похмельную усталость, пошёл домой. По пути зацепил пару бутылок крепкого.
Пил полулёжа, дочитывал Кафельникова. Не мог понять, какую эмоцию испытываю. Сумбур. Жизнь казалась не логичнее сюжета «Дворца», и я как главный герой под инициалом К. жду отовсюду подвох.
« Ты всё ещё мне друг»
Проснулся в десять утра. На свидание только к четырём. В створках окна дожидалась меня со вчера оставленная бутылка. Опустошил её, почитал Кафельникова, ещё треть книги осталась. Сходил ещё за одной бутылкой.
За окном уже неделю, как потеплело, а батареи всё так же топят. Душно. Забравшись на второй ярус, липкий от пота, курил в потолок. Пытался ни о чём не думать. Толку-то? Одни вопросы.
Понеслось, бля. Понятия нет, что будет дальше. Как? До полярного дня три недели.
В полтретьего принял душ. Оделся, вышел на улицу. Сушило, разболелась голова, зато трезв. По пути решил поправиться, так и встретил на мосту Леру.
— Снова пьёшь. — вздыхая обняла.
— Меня немного сушит, солнце.
— Дурак.
Прошли с десяток метров, остановился, чтобы допить пиво.
— Дай-ка сюда — потянулась за бутылкой — тоже буду, чтобы больше к тебе приставать.
В гастрономе взяли ноль пять джина и две тары тоника для коктейлей. По пути шутили, разговаривали. То ли от пива, то ли от смеха перестала болеть голова. На улице будто распогодилось за эти полчаса.
Пришли домой, Лера подала мне конверт и ушла в душ. В конверте был абстрактный рисунок и наивное стихотворение на глагольные рифмы.
Эти строчки меня очень умилили и задели:
«Я хочу, чтобы ты всегда улыбался,
Когда рядом идёшь со мною,
Я хочу, чтобы ты засмеялся,
Когда нелепо шучу порою.»
Дома не нашлось стаканов. Лера одолжила их в привокзальной столовой, взялась наводить коктейли. Я настоял на соотношении два к одному. Отмеряли стопками: два джина на четыре тоника.
— Это отвратительно. — поморщилась, чуть отхлебнув.
— Напитки покрепче, слова покороче — улыбнулся и выпил в два глотка, потому что иначе не осилил бы. — Не прав, призна́ю, но не выливать же!
— Дурак! — рассмеялась — теперь жди, пока я нормальный выпью.
Стали лить стопку джина, а тоник уже до краёв. Из-за первых неудачных стаканов бутылка джина ополовинилась довольно быстро.
Лежал у Леры на коленях. Глаза её улыбались, она тоже.
— У тебя такие мягкие волосы — перебирала пальцами мои патлы. Щёкотно, приятно.
Знаешь, чего тебе здесь не хватает?
— М?
— Правильно, музыки. — снова рассмеялась и запела «Этот безумный мир»
У них дома целая коллекция быстрой, заводной музыки — она очень любила её слушать, но пела только меланхоличные песни.
Выпили ещё по коктейлю. Джина оставалось на три. Лера стала такой нежной и женственной. Больше не верилось, что каких-то полтора месяца назад мы в шутку спорили: кто кого воткнёт в сугроб.
— За что ты меня полюбил? — оторвалась от меня.
— Не знаю. — попытался снова поцеловать.
— Подожди! — легонько прикусила мой язык и рассмеялась. — Ну правда, за что?
— Просто химия — ответил после продолжительной паузы — Даже прозевал момент, когда перестал относиться к тебе как к сестрёнке.
— Катя ответила примерно то же самое... — с грустью в голосе вздохнула, чуть отстранившись.
Разлил ещё по стакану. Неудобная пауза. Не неловкая, именно неудобная. Напомнило ту молчаливую прогулку. Показалось, что моментально протрезвел.
— Жарко. — Лера стянула с себя блузку — резинки есть?
— Не-а.
— Сходи.
— Пошли вместе.
— Никуда не хочу идти.
— Восемь часов вечера, привокзальная уже закрыта.
— Я пошла в душ, а ты в круглосутку.
Попытался найти извозчика, но тщетно. Потратил час на туда-обратно. Когда вернулся, Леры не было в комнате.
— В душ! — Крикнула с общей кухни.
Страстные, мокрые, сбивчивые поцелуи. Она на мне, на ней остались лишь трусики. В дверь неожиданно забарабанили. Буквально ломились.
— Лера! Кате плохо! Нас ждёт извозчик.
Спешка, путаница в одежде и впопыхах брошенное: «Я сама, прости».
*****
Завьюжило. Машина еле тащилась из-за слабой видимости.
— Как она?
— В истерике.
— Что случилось?
— Она весь день хандрила, а под вечер стала умолять, чтобы я ушла.
— А сейчас?
— Зарыдала и послала за тобой.
Гул парового двигателя никак не мог прервать напряжённое молчание. Машина только-только въехала на мост.
— Чёрт дери, почему мы так медленно едем?!
Лера вбежала в общежитие. Дверь в комнату была открыта, окна распахнуты настежь. Катя дрожала от холода, забившись под кровать. По её лицу текли слёзы.
— Я убью себя, если ты с ним переспала! — повторяла она всхлипывая.
В глазах Леры потемнело, она взяла нож и ушла в ванную.
*****
Отвратительная ночь. Допив последний стакан, не мог усидеть на месте. При этом никого не хотел видеть, потому что расспросы только бы увеличили мой страх перед неизвестностью.
От нервов жевались зубы. Не мог уснуть. Каждые полчаса смотрел на часы. Помню, что в последний раз стрелка перешагнула пять часов утра. Дальше поверхностный, неспокойный сон.
В семь утра услышал шаги у своей комнаты. В дверь просунулась записка. Спрыгнул с верхней койки. Кто-то побежал на выход. Даже не подумал догонять.
Застыл перед дверью, впал в ступор, глядя на записку. Боялся поднять. Лёг на спину рядом, закурил. Придурок. Через несколько нервных затяжек, рука машинально потянулась.
"Саша, Лера в больнице. Попытка суицида. У неё сотрясение и порезы. Разбила голову об кафель. Я ни в чём тебя не виню. Ты всё ещё мне друг, а она всё ещё тебя любит, ноя не подпущу тебя к Лере, пока ты не разберёшься со своей алкозависимостью в виде Пнигнэ́моса.
Катя.»
«Я рад, что понят и принят»
Пятый день плохо спал. В короткие промежутки забвения снились кошмары. В каждом из них я пил. Пил даже с теми, кто никогда бы не позвал за стол.
Проснувшись, вскакивал на кровати. Вся постель была пропитана холодным потом. Съёжившись, кутался в одеяло и только через минуту-две полностью осознавал, что это сон.
Слишком всё достоверно: запах, вкус, тепло разливающиеся от горла в грудь. Никогда подобного не переживал. Не появлялся на работе восемь дней — столько же не брался за бутылку. Четвёртый день оплачиваю комнату, потому что уволили.
Мышеловка захлопнулась — страшно и стыдно выйти из комнаты. Несколько раз приходила Катя, стучалась, звала. Я же неподвижно лежал на кровати.
В побеге от реальности отгородился приключенческим романом «Дети штурмана Павла» Евгения Верного. Самому смешно, подобное читать бы в лет двенадцать, а не в двадцать с лишним.
Жутко не хватает Леры, чтобы снова стать смешливым, несерьёзным.
*****
Девятый день трезвости. Вспомнил цитату Романа Сита — главного редактора «Мешок из под картошки (дефиса нет, потому что пошёл он на хуй)»: «Когда боишься выйти из подъезда — не достучаться до небес». Пошёл к Кате.
У дверей в общежитие закурил, потоптался на месте, затушил сигарету, сплюнул, развернулся. Ноги понесли дальше по улице, прошёл гастроном, сделав круг по кварталу, вернулся, но не смог переступить порог.
Был не готов. Да я понятия не имел, что сказать! Завяз в непроходимом чувстве вины перед Катей. Не мог повернуть назад, не мог идти вперёд. Спустился под мост. Посидеть, покурить, подумать.
Здесь немного ветрено, но безлюдно и укромно. Почему мы здесь никогда не бывали? Всё же поднялся наверх и неуверенно постучался в дверь.
Я рассказывал Кате, как пять дней снились кошмары, в которых я только и делал, что пил, просыпался и не верил, что это сон. Она про своё состояние. И просто шутили, смеялись.
Катя жаловалась на то, что Веня (один из сумасшедших их друзей геев) рассказал ей про побочки препарата, который она принимает. ПРИ ЭТОМ НЕСКОЛЬКО ЛЮДЕЙ УБЕДИТЕЛЬНО ПРОСИЛИ ЭТОГО НЕ ДЕЛАТЬ. И вот мудак ей отправил письмо, где написал, что этот препарат с вероятностью в 30% может спровоцировать прибавление веса. А Катя очень зациклена на весе, пусть я её до сих пор могу удержать на одной руке вверх тормашками.
У неё началась дисморфофобия и она начала себя избивать.
Я не очень поверил, что это единственная причина. Катю выдавали пугающие меня своей наивностью и кардинальностью вопросы, которые она внезапно задавала. К примеру:
— Саша, если я умру, хоть кто-нибудь расстроится?
У неё было отвратительное детство, которое ей подарили родственники, и она выросла человечком, который патологически считает себя везде лишней и испытывает чувство вины.
Расстались по-дружески тепло.
Сегодня случайно с нею снова пересеклись, я около площади Чайковского таскал диваны, кровати и шкафы с пятого этажа.
Катя рассказала, о своём вчерашнем настроении и о рекомендации психолога: не загонять чувства вглубь, а пытаться их пережить, что она и делала, слушая всякую грустную музыку. Добавила, что не может понять, что чувствует, но её гнетёт.
Ставлю себе это в вину и хочу, чтобы она была услышана и понята. Я хочу, чтобы мы были друг другом поняты.
У меня нет к ней никакой враждебности или ревности, откуда? Если — это я инородный элемент и просто хочу сгладить углы, которые внезапно прорезались в её мировосприятии.
Я за неё тревожусь.
Всё снова произошло как-то резко и, кажется, в этот раз бесповоротно. Не знаю, что дальше будет, но слишком понимаю Катю и даже дорожу ею, чтобы действовать без оглядки на её чувства.
И да, я считаю себя виноватым. Хотелось бы лишь понять, что она испытывает, чтобы отталкиваться от этого в своих действиях.
Ещё проблема, в том, что я не люблю разговаривать на серьёзные темы без смехуёчков — это моя защитная реакция. А шучу зачастую чёрно, и боюсь, что она в этот раз примет мою нервную, непроизвольную шутку всерьёз. Очень боюсь задеть этого ни в чём не виноватого человечка.
Время снова практически остановилось, снова жую зубы от нервов и, наверное, впервые в жизни испытываю «Сартровскую тревогу» — это когда чётко осознаёшь, что твои слова и действия отразятся не только на мне. Далеко не на мне.»