Всё, что не окрашено любовью, остаётся бесцветным.
Герхарт Гауптман

Карканье ворон доносилось отовсюду; они сидели на деревьях, чьи тонкие голые ветви еле заметно качались на осеннем ветру. Старый фермер в сером замшевом пиджаке, накинутом поверх клетчатой зелёной рубашки, жёг опавшие листья недалеко от низкого железного забора с облупившейся бордовой краской. Длинными граблями он собирал засохшее топливо по всему саду, а потом вилами подбрасывал его в огонь. В прохладном воздухе витал дерущий горло запах гари.

Близился вечер, солнце садилось, прячась за полем, усыпанным сухими остатками пшеницы, и слегка покрывая бледно-розовым налётом небольшой участок серого неба поверх линии горизонта.

Внезапный лай одинокой фермерской собаки вывел Глеба Николаевича из раздумий. Он сидел на лавочке неподалёку от костра, укутавшись в своё длинное коричневое пальто, и изредка прятал нос за воротник, когда ветер предательски гнал в его сторону горький дым от костра. Глеб приподнялся с лавочки, помахал рукой фермеру, прощаясь, и, запахнув пальто, побрёл в сторону плотины.

Над прудом, что был по его левую руку, стелился пушистый туман, белой дымкой скользя по спокойной воде. По правую руку друг за другом вдоль всей дороги строились высокие тополя, скрипящие от ветра. Запах гари проиграл свежести, несущейся со стороны пруда, и отступил, ибо не было ему места в этом влажном воздухе.

Плотина осталась позади, и Глеб свернул на просёлочную дорогу, что ровной линией тянулась вдоль ряда старых деревянных заборов с покосившимися калитками, за которыми прятались ветхие деревянные дома с грязными окнами и неказистыми ободранными дверями. Напротив заборов, по другую сторону дороги, раскинулось огромное пустое поле, наводившее жуть своим простором.

Но Глеба не пугает поле, это человек вообще больше ничего не боится. Изо дня в день он с ненавистью ко всем открывает слипшиеся глаза и, освободившись от беспокойного сна, полного изматывающих безосновательных ночных пробуждений, обнаруживает себя рано утром в холодной комнате со скрипучей кроватью; одевается, идёт вдоль улицы, заворачивает на плотину, с ненавистью глядя на приевшийся пушистый туман; садится на скамейку рядом с домом фермера и грустно глядит на низкий железный забор с облупившейся бордовой краской, за которым располагается деревенское кладбище.

И никому он больше не нужен. Лишь старый фермер всегда с радостью подсаживается рядом, и они вместе любуются широким полем, усыпанным сухими остатками пшеницы. Изредка фермер смотрит своими зелёными глазами, кажется, в самую душу Глеба, а тот неловко улыбается, стыдливо отводя взгляд, и глядит вдаль, скрывая тёплые слёзы. И нет в его жизни большей радости, чем подобные посиделки. Душещипательные истории из прошлого, которые некому рассказать, копятся пыльными кипами и не приносят ему ничего кроме жгучей горечи. И как бы он хотел излить душу, поведать о той невыносимой тоске, пожирающей изнутри, поделиться со старым фермером всей болью, всеми переживаниями, что словно якорь тащат на его дно. Но старый фермер, увы, глухонемой.

 

— Самое страшное, — говорил местный сплетник Альберт, что среди местных жителей снискал себе славу умного человека, — это то, что большинство из нас в конечном итоге окажутся на месте Глеба Николаевича. Поэтому всё отведённое нам время нужно прожить так, чтобы никогда на этом месте не оказаться.

В один из дней, когда Глеб в очередной раз сидел неподалёку от дома фермера, тот притащил ему со двора маленького котёнка пепельного цвета. Улыбаясь, он протянул мрачному другу жилистые худощавые руки с милым пушистым комочком, мирно сидящим в них. Глеб взял котёнка, тяжело вздохнул, поднял глаза на фермера и вопросительно кивнул, мол, что же мне с ним делать. Старик улыбался во весь рот и махал пальцами в сторону плотины, намекая, что котёнка было бы неплохо определить домой. Растрогался тогда Глеб, обнял фермера, и твёрдым шагом пошёл домой, крепко прижимая к сердцу маленькое беззащитное существо. И ничего в этот раз не заботило вечно злого на весь мир человека: ни подозрительные взгляды соседей, что словно мыши трусливо выглядывали из своих нор, спрятавшись за покосившимися заборами, ни ненастная погода, сопровождаемая холодным ветром, ни застревающий в горле запах горелых листьев, тянущийся с поля.

В беспамятстве Глеб влетел в дом, громко захлопнув дверь, и рухнул на колени. Захлёбываясь слезами, он гладил котёнка дрожащими грязными руками, тихо причитая «мой хороший, мой хороший», а тот ласкался к жёстким пальцам нового хозяина, водя мокреньким носиком по каждой складке грубой кожи.

Миновала неделя. Каждый вечер эти двое — питомец и его хозяин — сидели на тёмной веранде; Глеб открывал дверь, подпирая её старым деревянным стулом, сам садился на потёртый дырявый диван с выцветшей красной обивкой, а котёнка (имя ему он так и не придумал) сажал рядом, чесал ему за ушком, ласкал двумя пальцами маленькие лапки, нежно гладил питомца по пушистой спинке, а тот всё не мог усесться, то и дело запрыгивая на замызганные коричневые брюки хозяина и ласково цепляясь коготками за его старый серый свитер.

 

В один из дней Глеб всё-таки решился заговорить с новым другом.

— Любишь меня, котёнок? — спросил он, заглядывая мокрым взглядом в сонные зелёные глазки питомца.

Тот не ответил, лишь потёрся ушком о ладонь хозяина.

— Я и сам себя не люблю, — признался Глеб. — Всю жизнь потратил: всё ставил какие-то тараканьи цели, обижался на всех по глупости, гнался за мнимым успехом, покорял ненужные мне высоты, в надежде сделать себе имя и завоевать чужое уважение, а по итогу проиграл в этой нечестной игре, бросил всё… А как решил пожить для себя, так понял, что жизнь-то уже и прошла. — Он вдруг испуганно сглотнул слюну. Настолько страшно ему стало от осознания всего своего положения, что слёзы безысходности вновь заблестели на усталых глазах. — Душа плачет, котёнок, видишь? — добавил он, после небольшой паузы.

Кот упёрся в живот несчастного человека, приподнявшись на задние лапы. Он смотрел на Глеба и будто бы всё понимал, только не мог ответить — совсем как старый фермер.

— Знаешь, каким я красавцем в молодости был? Ты что! Все девки по мне с ума сходили, а я не торопился, искал покрасившее. — Глеб тихо стыдливо рассмеялся, качнув головой. — Думал в училище поступить или в институт какой, накопить денег и сразу поступить, веришь? Но не вышло ничего: все деньги промотал, красоту утратил, ни жены, ни детей — свободен как птица, а нужна ли мне такая свобода, котёнок? Вот теперь каждый день я оглядываюсь назад, представляя, кем бы мог стать, и ненавижу себя за то, кем в итоге стал, — не унимался безутешный хозяин. — И местные меня не любят… а за что меня любить? Вся безнадёжность моего неисправимого положения выливается в это тошнотворное ребячество, показную вредность за которыми я как за маской скрываю обиду на самого себя. И никто же, — воскликнул он, шлёпнув себя по ноге, — никто кроме меня в этом не виноват! Да и помочь мне ничем нельзя, разве что разговором. Но никто не решится начать этот разговор! Я бы и рад поговорить, да придётся со мной помучиться, вредность не позволит сразу к душе подобраться. Сам не понимаю, чего хочу, пожалел бы меня кто-нибудь, но никому я не нужен и никто меня в этой деревне не любит!

В этом он был прав не до конца: его никто не любил, кроме старого фермера. Всех оттолкнул от себя Глеб и каждого обидел, не со зла, но из-за тупой боли от гниющей душевной раны, которую он сам себе и нанёс. Да и фермер не попал под горячую руку Глебовой злобы только в силу своего недуга.

Но с каждым словом своего откровения он будто бы выдавливал из себя этот зловонный гной, раскаиваясь и освобождая место для любви, которую ему помогал обрести маленький пушистый комочек. Котёнок же опустился на диван и, скрутившись в клубок, мирно дремал у бедра беспокойного Глеба, дрожащего, то ли от холода, то ли от необъяснимого страха.

Теперь и ночи стали спокойнее, и пробуждение стало совсем иным: скрипучая кровать не раздражала, тёплое одеяло отлично справлялось с ненавистной утренней прохладой, а путь к глухонемому другу теперь не навевал тоску и безысходность. Котёнок спал на широкой фуфайке около потрескавшегося лакированного трельяжа с тремя пыльными зеркалами. Каждое утро Глеб наполнял две старые железные миски: в одну наливал тёплое, подогретое в жестяной кружке молоко, а во вторую клал маленькие кусочки сельди; иногда баловал питомца мясом, будь то говядина или крольчатина, которую он покупал у местного сварливого охотника в конце улицы; реже нарезал тыкву или кабачки, а один раз, принеся с грядки несколько свежих огурцов, не думая покрошил их в миску, лишив себя закуски к обеду.

Ничего не жалел для котёнка Глеб и повсюду его с собой таскал; ласково укутывая в шарф и пряча за пальто, он придерживал комочек у самого сердца. Смотрел на него старый фермер и не мог нарадоваться, наконец-то его мрачный друг повеселел и начал улыбаться чаще; особенно ярко сияла его улыбка, когда он доставал кота и, держа того словно младенца, чесал его мягкий живот.

Даже сплетник Альберт заметил изменения в Глебе. Как-то под вечер он зашёл в гости, посмотреть на котёнка. Так и просидели они втроём до самой полуночи. Кот уснул на коленях Глеба, пока тот яростно спорил с гостем о вечных вопросах.

— Спорить с вами невозможно, Глеб Николаевич, — заявлял Альберт, когда его оппонент в очередной раз с лёгкостью отбил слабый аргумент, высказав свою точку зрения.

— Если вы недостаточно образованы в вопросе, то это не значит, что со мной невозможно спорить, — улыбался Глеб, поглаживая кота за ушком, — это значит, что вы недостаточно образованы в вопросе, только и всего.

Изменила Глеба любовь котёнка, да он и сам его любил. Не было в нём больше былой злобы, а ответы его совсем не кололи, как прежде.

Но нет, Альберт его не полюбил, а наоборот, начал относиться с наибольшим подозрением, дивясь столь интересным мыслям собеседника и его беззлобным речам в тот вечер.

— Я и сам, признаться, заходил его подколоть за котяру, — смеялся Альберт, рассказывая обо всём произошедшем жене, — но такого не ожидал. Умным этот Глеб оказался, минут сорок мы с ним говорили, так и не договорились, что же главнее всего: общее или частное. Сколько же он ещё всего скрывает, мутный какой-то тип… книжек, поди, начитался в одиночестве.

 

В тот злополучный день всё начиналось как обычно: подъём, кормёжка, сборы и прогулка вдоль увядающих деревьев по размытой ночным ливнем дороге. Только теперь никого не было на фермерском дворе, и никто не жёг опавшую листву, лишь лай одинокой собаки в унисон со звучным карканьем разбавлял гнетущую атмосферу.

Глеб постучал в дверь фермера — тишина.

— Какой же я глупый! — рассмеялся он, глядя на котёнка. — Как же он меня услышит!

Вытащив питомца из-за пальто и взяв его на руки, Глеб принялся обходить дом, заглядывая в каждое окно, но фермера так и не увидел.

Тогда он присел на старую лавочку и просидел так несколько часов, молча глядя на поле и изредка шепча разные истории коту, которого он ласково завернул в махровый шарф, вновь спрятав от холодного ветра.

Что-то тяжёлое вдруг упало на душу Глеба, нечеловеческая сила потащила его слабые ноги к дому. Страшная картина уже вырисовывалась у него в голове самыми мрачными красками. Укрыв лицо и котёнка воротом пальто, он сильными ударами локтя разбил кухонное окно фермерского дома, очистил раму от свисающего стекла и заглянул внутрь. Старик сидел за столом, положив на него тяжёлую седую голову, морщинистые веки его прикрывали глаза, а отвисшая нижняя губа оголяла ряд жёлтых нижних зубов.

Громко закричал Глеб, да так, что через несколько минут к фермерскому дому уже сбежались местные мужики, они-то и обнаружили рыдающего мужчину с котёнком под разбитым окном. Питомец тем временем выбрался из шарфа, прыгнул на ноги к Глебу и принялся отчаянно ласкаться, стараясь изо всех сил успокоить хозяина.

Мужики вырубили деревянную раму тяжёлыми топорами, проникли в дом и открыли дверь. Весь вечер Глеб просидел на старой лавочке, то беседуя с участковым, то наблюдая, как два крепких санитара выносят чёрный мешок с бездыханным телом его глухонемого друга, что ещё день назад сидел рядом на этой же лавочке, молча глядя вдаль и таинственно улыбаясь.

После похорон Глеб запил, сильно запил. Каждое утро начиналось с раскалывающей головной боли, трясущихся рук и холодного пота по всему телу, но даже это мучительное похмелье со всеми своими прелестями не могло сравниться с тем невыносимым ощущением потери и опустошённости, которое било изнутри в самую душу, жадно поглощая остальные чувства.

Голодный котёнок уже второй день грустно мяукал у кровати хозяина, но тот не мог даже оторвать головы от подушки. Лишь под вечер, когда боль слегка отступала, он приподнимался с кровати, ставя босые ноги на холодный пол, проходил вдоль комнаты за стаканом самогона из старых запасов, а потом, приняв очередную дозу спиртового яда, возвращался в постель. В эти минуты кот подбегал к Глебу, тёрся о тонкие щиколотки, пытался царапать ему худую ногу, не прекращая жалобно просить еды, но всё было тщетно.

Спустя несколько дней, когда за окном стремительным вихрем полетели первые снежные хлопья, в доме стало совсем холодно. Котёнок сидел на фуфайке, положив одну лапку в пустую железную миску. Глеб проснулся на рассвете. Ужасные видения окружали его: отовсюду слышались страшные завывания неизвестных зверей, чёрные фигуры карликов, облачённых в монашеские одеяния, носились по комнате, а страшное красное лицо чёрта, держащееся на восьми копытах, словно паук, сидело, прилепившись к углу напротив кровати пробудившегося. Хозяин перевёл взгляд на питомца и ужаснулся. В зелёных глазах маленького пушистого зверя он разглядел знакомые черты своего почившего друга. Спустившись с кровати на пол, Глеб лёг на живот, слегка приподняв голову, чтобы не упустить из вида кота, а затем начал медленно приближаться к нему, отталкиваясь пальцами и слегка приподнимая больное, сводимое судорогой от холода, тело.

— Любил ли ты меня? — хрипел он, не отводя взгляда.

Котёнок чуть заметно шевелил лапкой в миске.

— Никто меня не любит, даже я себя не люблю, и ты не должен! Слышишь меня?! — кричал он сквозь зубы. Лицо его краснело, а пот на лбу скатывался по вздувшимся венам прямо в заплаканные глаза.

— Не расстраивайся, Глеб, — вдруг послышался ему тихий голос. — Налей воды котёнку, он тебя спасёт.

— Замолчи! — воскликнул хозяин, обращаясь к коту. — Мой друг умер, ты умер! Холодно, покинь меня, мне холодно!

Кот дёрнул лапой, вытащив её из миски, подошёл к кричащему Глебу, и, приподнявшись на задние лапы, начал облизывать хозяину красный от напряжения лоб. Тот дёрнулся, отпрянул от питомца, оттолкнув его рукой обратно к фуфайке, вскочил на ноги и, завидев блестящий нож около пустой бутылки самогона на столе, немедленно схватил испуганного котёнка и положил его рядом с холодным оружием.

— Сейчас я тебя освобожу, — плакал Глеб, приставляя острое лезвие к пепельной лапке беззащитного животного. — Улетай, улетай!

Немного силы, он слегка надавил и потянул рукоять на себя. Душераздирающий кошачий визг заполнил холодную комнату. Маленькая лапка пепельного цвета осталась на столе, а её бывший владелец сорвался с места, спрыгнул вниз, неудачно приземлившись на оставшиеся конечности и сильно приложившись головой, и стремительно заковылял в сторону трельяжа.

Глеб протёр пот со лба, развернулся и, злобно посмотрев на пол, пошел искать котёнка, следуя кровавым пятнам. Пушистый комочек забился в угол между стеной и трельяжем, он громко кричал, облизывая рану с висящими остатками сухожилий. Хозяин ловко просунул руку в щель и схватил раздражающего визжащего питомца. Котёнок царапал ему руку, кусался, пытался выбраться, но Глеб не чувствовал боли, он вообще ничего не чувствовал. Холодное лезвие вошло в пушистое тело. Пепельная шерсть окрасилась в тёмно-красный, а звонкий визг вмиг прекратился. Хозяин отбросил бездыханное тельце котёнка вместе с ножом и тяжёлыми шагами доковылял до кровати, плашмя завалившись на неё.

«Должно стать теплее», — думал он.

Вдруг резкая боль током прострелила правое плечо. Глеб вскочил с кровати, держась за руку, и обнаружил, что конечности больше нет. В ужасе стянув с себя рубашку, он подбежал к трельяжу и заглянул в зеркало. На его глазах из зияющей кровавой дыры в плече вырастали длинные белые кости, которые тут же порастали грубой бежевой кожей, превращаясь в крыло. Былой рассудок вернулся к нему, он осознал всё, что совершил. Сдавленный крик вырвался из его рта, но он его не услышал.

Глеб лишился любви последнего живого существа, умертвив того своими собственными руками; и больше его действительно никто не любил.

Крыло сформировалось окончательно, а все звуки, издаваемые бывшим хозяином котёнка, стали походить на противный писк. Глеб упал на колени, уставился в зеркало и, ужаснувшись своему отражению, вдруг исчез, растворившись в воздухе.


Created: 20/11/2020 20:25:05
Page views: 49
CREATE NEW PAGE