Позор
Позор
Сегодня — день, когда я со своей дамой пойду в театр. Хотя, может, это было вчера — не помню. За это представление я отдал все свои деньги и взял в долг одну крупную сумму, которую никогда не смогу отдать. И вот, вечером мы с одной женщиной идем прямо туда. Идти очень долго. Мы — хотя, в сущности, я — прошли кучу улиц, длиннейших дорог, рельсов, прудов и болот, прочих неприятностей. И я опоздал на несколько часов, но только я, а моя — хотя, в сущности, не моя — женщина сидела где-то, где я знать не мог. Это было проблемой.
Когда я открыл дверь, свет заполнил весь зал и всем помешал. Представление остановилось, не собираясь продолжаться, пока я не сяду. Я плелся самой неуверенной походочкой, которая всем показалась девичьей. Каждый сопровождал меня и любое мое движение буровящим взглядом и громкими смешками с выставлением длинных — а мои, словом, были очень короткими — пальцев. Я вертелся по сторонам, ищя свободное место, но, мне казалось, все сиденья заняты. Людям было негде сесть, и они лежали огромными кучами до расписанного потолка. В миг со сцены засветил огромный прожектор на одно конкретное место, где сидело друг на друге с сотню человек (если это были люди). С включением этого света во всем зале повис чудовищный шум, дробящий мысли на мелкие куски. Когда люди (если это были они) заметили, что свет падает, ослепляя, именно в их глаза, а не в чьи-то чужие, они сделали такие недовольные лица, каких я в жизни еще не видел. Они неохотно, но быстро, освободили место. Но я не сел туда в ту же секунду, поэтому с той же сцены, а потом и с мест, стали хором кричать: “Садись уже! Садись!” Эти крики напугали меня так, что я стал действовать еще растерянней. Я поторопился туда, максимально неестественно пробираясь через всю эту толпу. А они все кричали и не могли остановиться. Протиснувшись через одну кучу, я уже терял себя где-то в другой.
Но вот я сел на изорванное, все в пятнах, слюнях, воняющих жидкостях и еде кресло, которое когда-то имело ярко-красный цвет и даже подлокотники. На меня со всех сторон давили люди (если это были они), и каждые пол секунды кто-то падал с самого верха. Прямо на меня. Я был в самой неудобной позе и не ощущал своих пережатых ног и рук.
Сцену совсем не было видно, хотя там точно что-то происходило. Наконец, убедившись, что я сел на свое место, прожектор погас — точнее, кто-то разбил его своей головой, — крики утихли, а актеры (если это были они, а не те, что свалились откуда-то из зала) продолжили представление. На сцене, насколько мне было видно, творилось что-то непонятное: то из-за кулис выпрыгивали, выбегали или вылетали непонятные образы, которые было невозможно рассмотреть; то громко и звонко что-то падало, сопровождаясь ярчайшей вспышкой; то все вдруг замолкало, и все начинали пялиться на меня, будто я что-то сделал не так. В голове мутило и плыло, в висках стучала кровь, уши закладывало, пот струился стремительными ручьями, порывы рвоты подступали к горлу; тело не слушалось.
Вдруг меня уронило в обморок. Очнулся я на сцене в окружении неописуемо безобразных людей (если это были люди), трогающих меня за все тело. Глаза слепили кучи прожекторов всех цветов и оттенков, оставляя блеклый отпечаток, мешающий видеть. Я вскочил на трясущиеся ноги; на меня все долго пялились, а через час (если это был час) те, что толпились на сцене, расступились, и меня стало видно всему залу. Я сутулился и трясся от страха. На всем теле очень заметно выступил пот, отчего все стали громко-громко хохотать. Меня тут же одели в яркий нелепый костюм, вылили на лицо краску — так в подобных ситуациях поступают профессиональные и правильные гримеры, — взъерошили мои немытые волосы, дали микрофон; потом нашли даже совсем не подходящую дребезжащую музыку и дали кучу бумаг текста, который нужно прочесть обязательно. Я поднес микрофон поближе и стал все читать дрожащим, резко меняющим тон голосом, делая долгие паузы после каждого слова.