Боль, вечная боль, терзавшая меня, сколько себя помню, отступила.
Так я понял, что умер.
Но смерть не походила на пустоту. Не походила и на описание Нижнего мира в священных писаниях.
Она походила на сырой каменный подвал. Вдоль крошащихся стен выстроились книжные полки, на земляном полу была начерчена кроваво-красная звезда, которую описывал круг. Кажется… это пентаграмма?
Пламя свечей, выставленных на концах пентаграммы, плыло, растягивалось. Комната была нечёткой; что-то странное творилось со зрением.
И всё же происходящее было намного, намного красочнее того, что я ожидал от смерти.
Вслед за зрением пришёл черёд слуха, обоняния, касания.
На меня обрушился поток впечатлений, среди которых самым главным было то, что я стоял на ногах.
Стоял! Такого со мной не случалось со времён раннего детства.
Меня охватил восторг. Если смерть означала способность стоять, ходить, чувствовать что-то помимо пульсирующей, разъедающей внутренности боли — я приветствовал её с распростёртыми объятиями.
И пусть все демоны Нижнего мира бесятся. Хуже быть всё равно не могло.
Внутреннее ликование было прервано сухим старческим голосом.
— Да, в этом экземпляре есть потенциал…
Отчего-то скупое одобрение в голосе пробрало меня.
Я скосил взгляд.
И не увидел своего тела.
Вернее, кое-что я увидел. Увидел грудную клетку, которая сидела на позвоночнике. Увидел берцовую кость. Увидел тонкие, хрупкие ступни, которые оканчивались белоснежными фалангами пальцев.
Увидел — и осознал, что смерть оказалась не такой уж чудесной вещью, какой я представлял её секунды назад.
Из-за спины вышел худощавый старик в робе, которая была черна, как самая густая безлунная ночь. Его лицо прикрывала полумаска, оставляя открытым острый подбородок, испещрённый морщинами. Тонкие выцветшие губы вытянулись в слабой улыбке. Пронзительный взгляд старика изучал меня, и в тёмных глазах его плескалась гордость.
Никогда раньше те, кому приходилось смотреть на меня, не испытывали гордости.
Несмотря на старость, мужчина не производил впечатления немощного. В его движениях сквозила скрытая сила.
Из-под капюшона выглядывали тонкие седые волосы.
В руке старик держал отполированный посох, один конец которого был изогнут, как серп, а другой венчал серебряный череп.
Внешность мужчины кричала об опасности.
Лучшее, что я могу сейчас сделать, — это изучить его. Чутьё подсказывало мне, что лучше не провоцировать его.
А старик продолжал говорить сам с собой — очевидно, ответа от меня он не ожидал:
— Меня зовут Жозеф Карвен. И я, колдун, идущий путями, которые непостижимы для простых смертных, отныне и вовеки твой единственный повелитель. Преклонись передо мной.
По серпообразному концу посоха пробежала тёмная искорка. В тот же миг меня словно пронзила молния, после чего я утратил чувство собственного тела — того, что осталось от моего тела, по крайней мере.
Оно двинулось само по себе.
Оказалось, я не то чтобы стоял — скорее, висел на крюках, подвешенных к потолку. Неверными движениями я принялся извлекать из себя крючья — костяные руки не слушались меня, моторика пальцев напоминала младенческую.
Неловко, как марионетка, управляемая нерадивым кукловодом, я кое-как освободился от пут, что поддерживали тело. Колени подогнулись, и я распростёрся ниц перед Жозефом Карвеном, колдуном, что объявил себя моим повелителем.
Между каменными плитами, что составляли пол, густо росла плесень. Её едкий запах ударил в… во что? Как минимум от груди у меня не было ничего, кроме костей. И я сомневался, что голова чем-то отличалась от голого черепа.
У меня не было ноздрей, но я мог обонять.
У меня не было глаз, но я мог видеть. Отлично видеть, к слову. Помимо нескольких свечей, в подвале не было источников света, но я видел так же ясно, как днём.
А ещё я понял, что имя Жозефа Карвена мне знакомо.
Кто-то упоминал его при мне — когда-то давным-давно, в другой жизни. Или то, что имелось в моём распоряжении сейчас, нельзя назвать жизнью?
Хороший вопрос.
Я не чувствовал боли. А тогда боль была всем, что у меня было.
Подумать только, мучения, с которыми не справились многочисленные отвары, стрелы боли, которые пронзали мою голову и спускались по шее, чтобы разлететься по всему телу… Они закончились. И всё, что потребовалось для этого, — это избавиться от плоти.
Вот так просто.
Нельзя ощутить боль, которая будто кинжалом вспарывает сердце, если нет этого самого сердца.
И всё же… чем раньше я вспомню, где слышал про Жозефа, тем раньше пойму, что происходит и где я очутился. Раньше память никогда не подводила меня. Я проводил целые дни в постели без возможности даже пошевелиться, ибо каждое движение приносило безумную боль. Тогда память была единственным, что охотно слушалось меня.
Сейчас же воспоминания были нечёткими, смутными. Как зрение, когда я только осознал, что нахожусь в подвале. Логические цепочки формировались с неохотой. Даже страх, вполне естественный в такой обстановке, отчего-то не приходил.
Внезапно головы (черепа? Пока предпочту голову) коснулись. Нет, не коснулись.
Слегка ударили.
Сам тычок был ощутим, но он не принёс боли.
А был ли я способен воспринимать её? Неожиданное откровение ошеломило меня.
Сверху донёсся голос Жозефа.
— Верный слуга мой, явившийся из Нижнего мира на зов крови и магии. Тебе, покорному, вручаю я новое имя.
Новое? Зачем оно мне? Я ведь помню и старое.
То самое имя, которое произносили разве что служанки, изредка наведывавшиеся ко мне, чтобы сделать вид, будто убираются и кормят меня.
Имя, в которое навечно впиталась брезгливая жалость. Клеймо беспомощности и беспрестанной боли.
Но я не прерывал колдуна. Если я правильно оценил ситуацию, Жозефу не понравится услышать возражения от того, кого он считал бессловесным слугой.
К тому же моя челюсть могла быть вовсе не приспособлена для речи.
У меня не было ни щёк, ни языка, ни тем более голосовых связок.
Отвратительно. Моя новая стадия бытия мало чем отличалась от старой — пассивной, молчаливой, в которой хватало места лишь наблюдению.
Но я должен проявить терпение.
А Жозеф Карвен продолжал:
— Великий алхимический цикл превращения запущен, и первая стадия, нигредо, завершена. Ты стал заготовкой, из которой моя некромантия сотворит шедевр. Сим нарекаю тебя Альб, ибо ты — воплощение альбедо, возрождение, предвещающее рубедо.
Нигредо. Альбедо. Рубедо. Я никогда не встречал упоминаний этих слов в книгах, и, конечно, никто не разговаривал со мной об этом.
Но упоминание некромантии мимо не прошло. Кто угодно знал о ней. Даже моё сугубо книжное образование давало исчерпывающее представление о том, что это такое.
Тёмное искусство, порождающее нежить. Заигрывающее со смертью. И подчиняющее мертвецов.
С сознания будто убрали пелену. Разум заработал на полную. И пришло осознание.
Да, я умер, однако очутился не в Нижнем мире.
Наверное, стоило паниковать. Я потерял человеческий облик. Превратился в скелета — в чудовище, в монстра.
В нежить.
И при этом чувствовал себя лучше, чем когда-либо. Чувствовал себя человеком, а не куском корчащегося, содрогающегося от мук мяса.
Я мертвец, который обрёл подобие жизни из-за порочных ритуалов, которые провёл старик передо мной.
— Встань и иди за мной, — приказал Жозеф, направившись к двери. Я молча последовал за ним.
Мне вернулся контроль над конечностями. Они двигались, не протестуя, не надламываясь. От ходьбы меня слегка раскачивало.
Я не привык ходить.
В конце концов, почти всю жизнь провёл в постели.
Тело схватывало основы на лету. Всего за несколько шагов я обрёл уверенность движений.
Когда мы выбрались из подвала, старик скомандовал:
— Стой.
И я замер, будто наткнулся на невидимую стену. Он развернулся, изучая меня внимательными тёмными глазами. В глубине зрачков будто пылало незримое пламя.
— Ты понимаешь меня. Отлично. Внедрение центра восприятия устной речи оправдало себя. Было бы утомительно каждый раз использовать магию для управления.
Скорее всего, он имел в виду искру тьмы, после которой тело будто обрело собственную волю и встало на колени перед некромантом.
У меня не было внутренностей, чтобы они похолодели. Однако это не помешало отчаянию овладеть мной.
Некроманты повелевали мёртвыми. А я, как бы ни воспринимал себя, оставался мертвецом.
Что означало — Жозеф Карвен и впрямь был моим хозяином. Целиком и полностью. Я не мог противиться его воле. Для него я был очередной игрушкой, которую он призвал для своих таинственных и зловещих целей.
Имя некроманта царапало мою память. Я слышал о нём — когда-то давно, задолго до того, как боль, поселившаяся во мне, стала нестерпимой. Наверное, тогда я ещё мог стоять на ногах.
Но я знал, что некромантам нельзя доверять. Для чего бы он ни поднял меня, в его планы явно не входило просто избавить меня от мучений и отпустить в большой мир.
Не то чтобы я в нём долго протянул, будучи скелетом.
Некромант хмыкнул и пошёл дальше. Я следовал за ним по узким, пыльным коридорам, лишённым освещения. Отсутствие ламп придавало этому месту особую мрачность. В углах висели паучьи сети.
Нельзя дать понять Жозефу, что я разумен. Нельзя не подчиняться ему. Если я выдам себя сейчас, пока ещё не целиком владею ситуацией, то никогда не смогу вырваться из-под его власти.
Нужно подготовиться, перед тем как нанести удар.
Само собой, я не собирался быть послушной куклой.
Он подарил мне второй шанс — и тут же забрал свободу.
Прежде моей клеткой было собственной агонизирующее тело. Сейчас ей стала воля некроманта. И если я вырвался из оков собственной плоти, то уж как-нибудь справлюсь со стариком.
Нет, не как-нибудь. Я тщательно всё продумаю, подготовлю идеальный план. Если меня чему-то и научила жизнь неизлечимо больного, так это терпению. Требуется огромное количество терпения, чтобы ворочаться в кровати, стонать — и всё-таки сопротивляться хватке смерти. А ещё болезнь воспитала во мне неплохую память.
Если я останусь один и как следует подумаю, то сумею воскресить разговор, в котором упоминалось имя старика.
Тем временем мы пришли к другой комнате. Жозеф распахнул большие металлические двери и вошёл внутрь.
Как и в коридоре, здесь не было света. Лишь высились ровные ряды каменных возвышений, на которых лежали трупы.
Их состояние разнилось. Некоторые по виду мало чем отличались от спящих людей — их выдавали лишь заострённые черты лица и восковая кожа. Другие были частично расчленены и демонстрировали разверстую грудь или разрезанные до кости ноги. Третьи были освежёваны до состояния скелетов, на которых висели обрывки плоти.
Я, по крайней мере, был чист и отполирован.
Всех мертвецов объединяло то, что они, в отличие от меня, не двигались. За это я молчаливо поблагодарил их.
Как бы то ни было, страха я не испытывал. Зачем бояться, если я — один из них? Но определённая неуютность присутствовала.
Старик мазнул по мне рассеянным взглядом и сказал:
— Жди здесь, пока я не отдам другой приказ.
С каждым словом из его рта вырывалось облачко белого пара. Привилегия живого — отчего-то я почувствовал укол зависти. Самому-то мне было не холодно, но жутко захотелось вдохнуть полной грудью.
Когда за некромантом захлопнулись двери и его шаги удалились, я отсчитал ещё несколько минут. Затем, убедившись, что Жозефу не вздумалось вдруг вернуться, я принялся за работу.
Для начала я оценил, насколько хорошо могу двигаться.
Скованность первых мгновений давно прошла. В этом я убедился после того, как постоял на одной ноге и встал на руки.
Ладони выдержали вес. Честно говоря, я не представлял, как работает моё тело.
Кости двигались друг относительно друга совершенно свободно, пальцы сгибались и разгибались без малейших помех. Я потянул за мизинец, но он не отвалился.
Вместе с тем я не ощущал дискомфорта от трения или чего-то подобного.
И самое главное — пропала боль, долгие годы бывшая моим единственным верным спутником. Я вращал головой, потягивался, прыгал, делал растяжку… Раньше любое это действие привело бы к многочасовым мучениям.
Может быть, это сон? Избавление от боли — я мечтал об этом едва ли не с тех пор, как научился мыслить.
Я засмеялся бы, но голые челюсти плохо для этого предназначены. Но даже тихое клацанье прозвучало в мёртвой тишине морга оглушительным криком.
Я замер, внимательно прислушиваясь. Ничего. Маленькая потеря бдительности не привлекла нежелательного внимания. Тем не менее я отругал себя за неосторожность. Надо быть осторожнее в будущем.
Изучив лица мертвецов, я пришёл к выводу, что не знаю их. Это ни о чём не говорило: до того как умереть, я вёл жизнь исключительного затворника.
Затворник… А ведь, в сущность, я находился сейчас в кладовке. Был заперт, как какой-нибудь садовый инструмент. Скелет в шкафу — размещён до востребования.
Помимо металлических дверей и пьедесталов с трупами в морге стоял одинокий деревянный шкаф. Я прошёлся вдоль стен, постукивая по липкому влажному камню. Никаких потайных проходов.
Не успокоившись, я ощупал весь пол, внимательно изучил возвышения. В мертвецах копаться отказался — сомнительно, чтобы Жозеф запихал в них что-то полезное.
Первоначальная оторопь от вида трупов прошла, однако это не означало, что я примусь играться с их органами.
Пожалуй, старая спальня мне нравилась всё же побольше.
Шкаф не был заперт — некроманта не посещала мысль, что в его личных вещах могли копаться нежить.
Почти все ящики пустовали. Лишь в последнем удача улыбнулась мне — я обнаружил зеркало.
Или же не улыбнулась. От вида весело скалящегося черепа потянуло в депрессию. Вот каков я теперь…
Странно, но до этого во мне теплилась надежда, что уж в голове у меня что-то будет. Хотя бы мозг.
По причинам, которых я не понимал и не желал понимать, до этого я воздерживался от ощупывания внутренней поверхности черепа. Ощущения, которые оно принесло, были… некомфортными. Не болезненными, но очень, очень странными.
В глубине глазниц сверкали алые огоньки, но дотронуться до них не получалось. Зато я обнаружил, что могу перекрыть поле зрения себе изнутри, — бессмысленное открытие.
Итак, морг исчерпал свою полезность. В последний раз обозрев его, я направился к дверям.
Некромант не запер их, когда уходил. Приблизившись к ним вплотную, я приник к ним, чтобы уловить малейшие звуки.
Гробовая тишина.
Я запомнил путь, который вёл от ритуальной до мертвецкой, но в остальном не имел ни малейшего понятия, где нахожусь.
На меня снизошло озарение. Я вспомнил, когда слышал про Жозефа Карвена.
Я был ещё ребёнком, и доктора давали мне шанс на исцеление. Потому мной занимались. Переодевая меня, две служанки болтали о всякой всячине, и одна упомянула, что в нашем городе поселился волшебник. Занял пустующий особняк, в котором, согласно поверьям, жили духи.
Жозеф Карвен.
Человек, который пообещал магистрату отгонять от города опасных чудовищ, расплодившихся в лесу.
И судя по беззаботности и толике уважения, которые звучали в голосе служанки, она не подозревала, чем именно промышлял так называемый волшебник.
Колдун.
Некромант.
Мой хозяин. Пока что мой хозяин.
Следовательно, я всё ещё в родном городе. Нахожусь в особняке старика.
Как он заполучил моё тело? Как заполучил другие тела?
Он раскопал могилу, чтобы вытащить меня? Едва ли… Он не производил впечатления человека, который лично будет заниматься добычей материала.
Я должен выяснить больше об усадьбе. Больше о таинстве некромантии. Я должен понять, что хочет сотворить со мной Жозеф.
И, конечно, я должен обрести свободу. Какой смысл в смерти, если даже она не в силах освободить меня?
Пусть старик дал мне тело, которое могло двигаться, некромантия оставалась уделом порочным и мерзких людей.
Я взялся за дверную ручку, убедившись, что не издаю ни звука.
Толкнул её. Она поддалась — на пару миллиметров, не более.
А затем я обнаружил, что дальше створка не открывается.