Болото — глубокая впадина.
Я помню, как отец впервые отвел меня на болото. Мне тогда было три годика, не больше.
Когда тебе три — всё кажется огромным и живым, таким и было болото. Оно тянулось так далеко, что птица за день не перелетит, оно дышало, оно двигалось, оно звучало, пело странные песни.
Я был восхищен болотом. Как и всем миром вокруг, что вливался в мои недавно открывшиеся глазки. Когда мне было три, меня всё восхищало, я помню это.
Восхищал меня и отец — сильный и гордый Новгородский князь. Папа был высоким, с длинным лицом, заросшим густой бородой. Он — мой отец, лучший воин на свете, тот, кем я хочу стать, когда вырасту.
Мне тогда казалось, что отец — центр мира. Воплощение Бога, про которого мне рассказывал мой учитель, грек по имени Хрисанф.
Мой папа был Солнцем. Когда он въезжал в Новгород, то даже увешанные золотом и укутанные мехами бояре ломали шапки и склоняли свои головы. Мой отец — владетель Новгорода, полей, лесов и болот. Так я думал.
А еще отец одаренный. Наш клан издревле повелевал огромными ящерами, это была наша родомагия. И я, когда вырасту, тоже буду повелевать. И шапки будут ломать уже передо мною. Я был уверен в этом. Когда тебе три годика — каждый считает себя королевичем. Но я был королевичем настоящим, всамделишным.
Отец взял с нами на болото двух ящеров, тех чешуйчатых тварей, в тени которых я и вырос. Они тоже были мне родней, хоть и жутковатой.
Папиного ящера, громадного, свирепого, клыкастого звали Бхерк. Маминым была самочка по имени Ко. Странные имена. Я даже в детстве чувствовал, что они странные, но не понимал, почему так. Теперь — понимаю.
Папа взял на болото меня, а еще двух ящеров, а маму не взял. Ни маму, ни мою старшую сестру.
Может быть этот поход был походом только для мужчин? Помню, что мне пришла в голову эта мысль, и я испытал очередной восторг. Отец считает меня воином, мы с ним идем воевать с болотом!
- Папа, я люблю тебя! - сказал я тогда отцу.
И ветер унес мои слова куда-то в глубины болот.
А отец глядел странно. Таким я его еще никогда не видел.
Он достал из ножен меч. Отцовский меч, булатный, «красного железа», предел моих мечтаний в три годика. Помню, я тогда все время рисовал мечи и ящеров, я жаждал скорее вырасти, чтобы получить себе все эти знаки княжеской власти.
Я бросился к отцу и попытался обнять, но отец отстранил меня. Осторожно, но твердо.
Он указал острием меча куда-то в глубины урочища, в те топи, куда не отваживались ходить даже охотники.
- Механизмы, - произнес отец, и голос его был полон горя, - Я слышу их. Я слышу их каждую ночь, сын. Они зовут меня. И я не буду ждать дня, когда они позовут и тебя. Ты всё равно не сможешь понять. Так что просто прости. Прости, если сможешь. Так нужно. Княжеский долг.
Я ничего не понял. Я знал, что такое «княжеский долг», это я впитал с молоком матери. Я знал, что такое «прощать», этому меня научил мой наставник грек Хрисанф.
А вот слово «механизмы» я слышал впервые.
- Папа, я прощаю тебя! - крикнул я.
Я не знал, за что, но не простить отца было нельзя. Его я готов был простить за что угодно. Может быть это игра? Игра в прощение — это интересно. У меня мурашки побежали по коже от восторга…
- Папа, а что такое «механизмы»?
Я выговорил это слово правильно, я точно это помню. Я начал говорить, когда мне был годик и с тех пор не затыкался, так что речь у меня была чистая и ясная, как ручеек. Молчаливым угрюмцем я стал уже позже, как раз после этого случая на болоте.
Тем утром Хрисанф-грек как раз учил меня животным, которых Бог сотворил в Эдемском саду. Я знал всех зверей по именам, я выучил их, чтобы порадовать маму и грека, поэтому и удивился, услыхав про «механизмы». Про таких зверей Хрисанф мне не рассказывал.
- Пап! А механизмы тоже создал Господь?
Отец изменился в лице, и вот теперь я испугался. Еще до того, как папа занес меч.
- Дьявол, - коротко ответил отец, - Не Бог.
А потом ударил мечом, ударил ящера-самку по имени Ко. Ту самую, на которой наша мама ездила в церковь и на ярмарку.
Я не верил своим глазам. Помню, что все дальнейшее казалось мне сном — ночным кошмаром, от которого никак нельзя проснуться.
Отец знал, куда бить. Повелевать ящерами — наша родомагия, мы знаем наших чудовищ лучше, чем людей. Папа убил Ко с одного удара, ящерка истекла водопадом крови из горла, а потом её лапы подкосились, она упала, задергалась, захрипела так громко, что козодои вдали закричали, будто ей в ответ.
А потом взревел самец по имени Бхерк, и его трубный рёв перекрыл все остальные звуки. Бхерк спаривался с Ко, тогда я этого не знал, но сейчас понимаю, что мой отец убил самку на глазах у её самца.
Вот почему рёв Бхерка был полон боли. Ящер оскалился, но напасть на отца не рискнул. Отец был его хозяином. А для ящера хозяин — всё равно, что бог.
Отец занес меч еще раз.
И вот тогда я заплакал, испугался. Когда тебе три годика — все чувства приходят с запозданием, как новгородское лето.
Бхерк попятился от отца, его лапы захлюпали по кочкам. Ящер выл, умолял. И сердце отца не выдержало. Отец ведь вырос вместе с Бхерком. Яйцо Бхерка положили ему в колыбель, еще когда отец был меньше меня.
- Не могу, - выдохнул отец, - Я не могу! Господи, помилуй мя грешного!
И отец с окровавленным мечом в руке повернулся ко мне.
Он говорил с трудом, он будто глотал слова, как раскаленную медь, льющуюся в глотку.
- Прости меня, сын, - повторил он, - Настанет день, и механизмы заработают… Ты не должен жить в этот день. Мой долг…
Дальше еще несколько слов. Их я не помню. Всё помню, а вот эти слова забыл.
Отец подошёл ко мне ближе, замахнулся мечом.
- Папа! Папа! Стой! Я буду хорошим! Я клянусь! Я…
Я вспомнил, что грек Хрисанф учил меня никогда не клясться, клясться грешно. И тогда я испугался еще больше. Я в чем-то виноват. Как была виновата мамина Ко, которой папа вскрыл горло мечом. И сейчас отец убьет меня за мои грехи, а я так и не узнаю почему.
Вот это почему-то обидело меня больше всего. Не то что отец хотел меня убить, а то что ничего толком не объяснил.
- Папа, я люблю тебя!
- Папа!
- Папа!
- Папа!
Мой сон наполнился эхом старых криков, а потом и настоящими криками, разбудившими меня.
Я проснулся, вскочил с жесткого соломенного матраса. Я с детства сплю на таких, отец говорит, что от пуховых перин, на которых нежатся бояре, спина становится слабой.
Я понял, что попал из одного кошмара в другой. Из старого летнего дня на болоте в ледяную ночь настоящего.
В поместье кричали, рыдали, выли. Ночь была полна шума и горя. Лаяли собаки, ревели в монстрятнике ящеры.
Кто-то где-то произнес слово «беда».
Я, еще не до конца проснувшись, умылся, потом пал на колени перед иконой в красном углу. Икона изображала Богородицу, работы Олисея Гречина, прославленного новгородского иконописца. Это была не копия, икону сработал лично Гречин, по заказу отца. Мой покойный дядюшка, не отличавшийся благочестием, любил повторять, что эта икона стоит, как целые боярские палаты.
Короткая молитва — и я пришел в себя. Молитва трезвит.
Где-то крикнули, на этот раз по-татарски. И чужая иноземная речь ранила меня, как нож.
Но я уже был в порядке. Господь милостив, и разум мой ясен.
Мне не три годика. Мне — пятнадцать лет. И я наследник княжеского рода Ярохвостовых, чья родомагия — повелевать громадными рептилиями. И я больше не на болоте. Я в Полозовом Срубе — нашем клановом имении, что стоит в двух поприщах от Троекняжеского болота и в пяти поприщах от Великого Новгорода.
И на дворе не летний день, а глухая зимняя ночь, черная и густая, как стылая кровь.
1241 год от Рождества Христова.
Седьмой день Седмицы Отцов, когда поминают ветхозаветных праведников, а до самого Рождества осталась еще неделя.
Когда в мои палаты ворвался перепуганный служка, я уже был готов. Одеться я толком не успел, только накинул овчинную безрукавку, прямо поверх ночной рубахи. Но короткий «варяжский» меч уже был у меня в руке.
Вот будет смеху, если сюда налетят сейчас татары. Полуодетый пятнадцатилетний подросток собрался воевать…
Но татары не пришли. Вместо них явился мальчонка Семидол, мой слуга.
- Что происходит?
Крики стали как будто тише. За окном, забранным настоящим чешским стеклом, повалил крупными хлопьями снег. Казалось, он приглушил и засыпал все звуки. В имении постепенно воцарялась скорбная и жуткая тишина.
Семидол круглыми глазами глядел на меч в моей руке.
- Ложитесь, господин. Спите. Ваш батюшка вернулся из Орды. А вам матушка сказала спать, князь.
Батюшка вернулся из Орды? Я на миг испытал облегчение, но потом понял. Скорее по глазам мальчонки, чем по его словам. Еще миг, и до меня дошёл смысл сказанного. «Князь» - вот как он меня назвал. Не княжич, а князь.
- Отец мертв?
Семидол молчал, только таращился на меня.
Он боится. Не решается сказать страшные слова. Думает, что если молчать — то этот кошмар развеется сам собой.
Но была ночь, и стоял канун зимы, и шёл снег, и отец умер. Это реальность. И она уже не уйдет.
- Сапоги, - потребовал я, - И кафтан. Живее. Не стой болваном.
Семидол всхлипнул, бросился исполнять приказание.
А на пороге моих палат показался Хрисанф-грек. Мой старый учитель, мой второй отец. Или скорее даже первый, учитывая что я до конца так и не простил настоящего отца за то, что он хотел со мной сделать тогда на болотах.
До похода на болота я был ребенком. Веселым и беспечным мальчиком. Но с болот в тот день вернулся человек угрюмый. Сломанный. Таким я и остался до сих пор. Я теперь уже никогда не проснусь от того давнего ужаса, когда батюшка сошёл с ума и пытался убить меня.
Хрисанф-грек даже теперь, разменяв пятый десяток, был красив, так что с него можно было писать икону. Высокий, сухой, с длинным и вечно скорбным лицом. Сейчас его лицо подобало случаю.
Он спокойно произнес, со своим мягким греческом говором:
- Ваш отец мертв, да упокоит Господь его душу. Вас ждут в гриднице. А меч можете вернуть в ножны. Воевать не с кем, князь.
«Князь». Я осознал, но я еще не привык.