Пятеро охранников привели меня в пустое длинное помещение. От доски меня отвязали, даже смирительную рубашку любезно сняли. Зато теперь на мне были ножные и ручные кандалы, так что я гремел, как увешанное банками огородное пугало на ветру.

В этом помещении двери было две: одна вела в камеру, другая в коридор.

А еще здесь из стен торчали автоматические пулемётные турели, а по углам располагалось четыре видеокамеры. Через камеры за мной и наблюдали, если я дернусь — оператор нажмет на кнопку и турели начинят меня пулями, вместе с охранниками. Тюрьма «Черный Дельфин» была устроена на совесть: безопасность здесь была поставлена во главу угла.

Тот, кто построил эту тюрьму, был явно деловым человеком — он понимал, что лучше уж пусть погибнут охранники, чем люди вроде меня вырвутся на свободу. Ибо охранников можно нанять и новых, а вот если я сбегу — жертв будет не пятеро, а больше в тысячу раз.

Здесь было продумано буквально всё: например, камера открывалась и закрывалась тоже оператором, сидящим далеко отсюда, и тоже удаленно — по нажатию кнопки. А у сопровождавших меня охранников — ни ключей от камеры, ни оружия. Даже электродубинок нету.

А жаль. Я бы сейчас с удовольствием завладел электродубинкой и устроил бы охране плотное БДСМ с элементами смертоубийства. Вообще электродубинка не предназначена для того, чтобы убивать, но если упереть её человеку в сердце и держать кнопку подачи тока секунд пять — то сердце остановится.

Один из охранников снял с меня кандалы, сначала ножные, потом ручные. Ключи в руках парня звякали, ручонки у него дрожали от страха.

Я сейчас был в одном исподнем, но другой охранник уже протягивал мне кислотно-желтую робу с номером и такие же брюки.

- Одевайтесь.

Я не взял одежду.

- Я вообще-то заказывал костюм, - напомнил я, - Эту гадость сам носи. Желтый цвет как раз пойдет к твоей желтушной роже.

- Костюм уже заказан. Его везут, - заверил меня конвоир.

Ну ладно. Я оделся. Потом указал на дверь камеры:

- Хата не моя.

Главный конвоир не сводил с меня глаз. Парень явно сейчас тратил все силы на борьбу со страхом и ненавистью ко мне. Но старался говорить вежливо, значит, гэбисты дали ему нужные указания.

- Это камера повышенной комфортности. Там есть стол и стул. Вы же хотите съесть ваши пельмени за столом, как белый человек?

- Хочу, - подтвердил я, - И есть я их буду настоящей аллюминиевой вилкой. А не руками.

А вот теперь конвоира уже бросило в пот.

- Что? Вилкой? Это не согласовано. И вилку для вас никто в здравом уме не согласует, заключенный. Не металлическую. Я попрошу, чтобы вам дали пластиковую.

- Пластиковой вилкой жрут доширак, а не пельмени, - не согласился я, - Хороший крепкий пельмень на пластиковую на насадишь! А я заказывал хорошие пельмени.

- Я спрошу у начальства, - жалобно выдавил конвоир.

- Спроси, пёсик. А прямо сейчас: сними с меня намордник. В нём пельмени есть будет затруднительно.

Командир вздохнул, но сам ко мне соваться не стал, ключ от намордника он кинул молодому парню, тому, который снимал с меня кандалы:

- Ефрейтор, снимите намордник.

Руки у ефрейтора теперь ходили ходуном, парня всего трясло, он никак не мог попасть ключом в отверстие.

- Да не бойся. Я не кусаюсь.

Я улыбнулся своими подпиленными зубами. Их я себе подпилил еще до того, как меня сунули в тюрьму, специально для того, чтобы было удобнее кусать людей.

Парень охнул, уронил ключи, потом поднял их, потом его дрожащие ручонки все же справились с задачей.

Когда намордник был снят, я радостно констатировал:

- Молодец, ефрейтор. За этот подвиг я бы дал тебе Героя Империи, минимум. Далеко пойдешь!

Я похлопал ефрейтора по плечу.

Парень в ужасе вскрикнул и принял боевую стойку боксера. Остальные четверо охранников тут же бросились ко мне, их армейские ботинки гулко застучали по полу. Турели на стенах щелкнули. Из динамика на стене рявкнул голос оператора:

- Спокойно! Не бить заключенного!

Вот оно как. А раньше меня, помнится, били каждый день, причем без всяких приказов, просто для удовольствия. Похоже, что мое положение в этой тюрьме уже изменилось, хотя я еще даже не принял предложение спецслужбистов, даже не выслушал его.

Я ограничился похлопыванием ефрейтора по плечу, продолжения сцены не последовало.

- Да расслабьтесь, - бросил я охране, - Я бы с удовольствием пооткусывал бы вам рожи, ребята, но не хочу занимать желудок кусками вашей плоти. Мой желудок ждет пельменей.

Потом я крикнул видеокамерам на стенах:

- Открывай уже.

В стенах что-то щелкнуло, стальная дверь камеры с громким лязгом отъехала в сторону.

Я вошел, дверь за моей спиной тут же закрылась. Я был уверен, что отконвоировавшие меня сюда парни теперь побегут нервно перекурировать. А кто-то может даже сегодня же напьется после такого стресса, а то и запишется к психотерапевту.

Камера повышенной комфортности оказалась отнюдь не номером пятизвездочного отеля. Здесь на самом деле был стол, разумеется, намертво прикрученный к полу, такой же стул, а еще койка и блестящая металлическая параша в углу, напоминавшая столичный мусорный бак, только большой. Еще в стене имелся водопроводный кран и хромированная раковина.

А еще тут было просторнее, и забранная решеткой лампа на потолке давала больше света, чем в моей родной камере. А вот окон не завезли.

Меня всё это в хорошем смысле потрясло — последние пару лет меня держали в каменном мешке, где кроме тусклой лампочки, матраса на полу и параши не было вообще ни хрена.

А еще тут был человек. Настоящий сокамерник! Вот этого удовольствия я тоже раньше был лишен, меня всегда держали в одиночках.

Сокамерник был в такой же кислотно-желтой робе, как у меня, на спине и груди робы был пропечатан черной краской номер — 17 29 17 1.

Он был толстым и плешивым мужиком лет сорока. А еще…

А еще я его знал. Причем знал лучше, чем мне хотелось бы. Да это же Владимир Анатольевич Ваалов! Я глазам своим не верил, но ошибки тут быть не могло. Ваалов собственной персоной. Прокурор и Имперский советник юстиции. Тот самый, который и был обвинителем на моем суде, тот самый, который и засадил меня сюда два года назад.

В последний раз я видел Ваалова на суде, но тогда ублюдок был в дорогом костюме и еще толще, чем сейчас. А сейчас бедняга в робе и чутка исхудал. Да и цвет лица у него нездоровый. Но, понятное дело, что теперь, когда я с Вааловым в одной камере, у бывшего прокурора возникнут проблемы со здоровьем посерьезнее.

Когда я вошёл, Ваалов неуверенно поднялся из-за стола, за которым он пил воду из пластикового стаканчика.

- Здравствуйте, - протянул Ваалов своим писклявым голоском.

«Здравствуйте»?

Нет, вы просто вообразите себе ситуацию: вы прокурор, и вас самого по какой-то причине кидают в тюрьму. И вот сидите вы в камере, а к вам вдруг заходит тот самый человек, для которого вы на суде добились смертной казни. Причем этот человек — чудовище, у которого на счету тысячи жертв, монстр, для которого лишить кого-то жизни— как за хлебом сходить.

И вы такой ему - «Здравствуйте».

Это вообще нормально?

Тут варианта ровно три. Или у Ваалова нервы, как стальные канаты, или Ваалов совсем поехал кукухой, пока тут сидел, или же…

Или же он меня банально не узнает. И зная Ваалова, я сам ставил на третий вариант. Неужели я так изменился за последние два года?

- Привет, Ваалов. Не узнаешь?

Поросячьи глазки Ваалова вперились в мое лицо. И я не увидел в этих глазках ни проблеска узнавания. Вообще по нулям.

- Нет. А мы знакомы? - Ваалов напрягся.

Он на самом деле меня не узнавал. Если бы узнал меня — то уже бы обделался или умолял о пощаде на коленях, звал бы охрану, чтобы спасли его.

Я, кажется, начал догадываться, что со мной сделали.

Первым делом я ощупал свое собственное лицо и тут же убедился, что оно не моё. Не та форма носа, не те губы, даже волосы на голове стали другими. До того, как я попался, я носил роскошную черную гриву до плеч, уже в тюрьме меня обрили налысо, но теперь на башке у меня была аккуратная короткая стрижка. И волосы на ощупь были чужими — слишком жесткими, моя родная волосня была мягче и жирнее.

Я провел языком по зубам и убедился, что зубы тоже не мои. Во-первых, их больше, чем нужно — здесь в тюрьме мне выбил половину добрый господин фельфебель, теперь же у меня отсутствовал лишь один зуб — левый моляр. И судя по состоянию лунки этот зуб был аккуратно удален стоматологом, а не выбит ботинком фельдфебеля.

Мои заточенные клыки, которые мне фельфебель так и не высадил, тоже исчезли. Вместо них у меня во рту были совершенно обычные зубы, без следа заточки.

Я ощупал уши — тоже другая форма. От рождения я был лопоух, но теперь уши у меня стали небольшими и аккуратными.

Я глянул на Ваалова, мысленно примерил себя к его росту. У бывшего прокурора рост под два метра, а я был раньше еще выше него. А теперь ниже.

Я поглядел на руки: пальцы слишком короткие, форма ногтей другая. У меня на левой ладони был след, там где фельфебель прижег электродубинкой, но теперь он исчез. Да и линии на ладонях выглядят иначе. А еще мои ногти были в полном порядке, хотя два ногтя мне в свое время вырвали на допросах.

Твою мать. Это не мое тело. Чужое. Но как, почему? Как и зачем они умудрились пересадить меня в другое тело? Я вспомнил, что меня недавно накачали наркозом, от которого я еще до сих пор полностью не отошёл, вспомнил, что меня только что оперировали.

Пластическая хирургия? Но извините — пластическая хирургия не может изменить человеку рост, да и никаких шрамов у меня на лице не прощупывается.

- Ваалов, как я выгляжу?

- Что?

- Простой вопрос: как я выгляжу? Опиши мне меня.

Я только сейчас осознал, что и голос у меня изменился. Стал юношеским.

Бывший прокурор Ваалов растерялся:

- Да хорошо вы выглядите…

- Конкретнее.

- Ну вы молодой человек. Лет семнадцати. Брюнет. Глаза карие. Нос с горбинкой. Рожа довольно смазливая. И благородная. Предположу, что вы одаренный аристо.

Так.

Я бросился к хромированной мойке, но мое лицо в ней отражалось паршиво, ничего не разглядеть.

Тогда я прошел к начищенной до блеска параше, присел рядом с ней и всмотрелся в свое отражение в её стенке.

Ваалов не врал. Я полностью стал другим. Мрачный сорокалетний террорист-отморозок, похожий на вампира, исчез. Вместо этого на меня со стенки параши глядел приятный молодой человек.

И никаких следов хирургии на лице. Они что ли реально вынули мою душу и пихнули её в другое тело?

Я встал, расстегнул робу, оттянул исподнюю сорочку и осмотрел тело. А вот тут следы хирургии нашлись — через всю грудь до самого живота тянулся уродливый и свежий шрам.

Значит, операция все же была. И ощущение постороннего предмета внутри тоже все еще присутствовало — значит, ублюдки что-то пихнули внутрь меня. Всё интереснее и интереснее.

Похоже, что внутрь меня поместили некую магию, меняющую мою внешность. И при мысли об этом меня начала заполнять первобытная ярость. Я НЕНАВИЖУ БЛЯДЬ МАГИЮ. Ненавижу аристо. Журналисты и прокуроры пытались выставить меня сумасшедшим, но я не был безумцем. Когда я мучил и убивал — я делал это из ненависти к магократам, к их дару, к их спеси, к их власти, к их порядкам. Нет вообще ничего хуже магии!

Я мрачно поглядел на Ваалова, и в ответном взгляде прокурора вдруг мелькнула нотка узнавания. А еще страх.

- Ну а теперь узнаешь?

- Н-нет, - выдавил из себя Ваалов.

Его подсознание явно меня узнало — по взгляду, по жестам. Но трусливый разум Ваалова упорно отказывался принять страшную правду.

- А вот я тебя сразу узнал, Ваалов. Ты тот мудак, по чьей воле я получил вышку. А я — никакой не юноша благородных кровей. Это тело — чужое, не моё. А я: Иван Неделин, он же «Аристоед», он же «Магоборец», он же «S», я так подписывал мои прокламации, если помнишь, он же враг Империи номер один. Еще в прессе меня называли «бешеным псом», но это имя мне не по нраву. Псы системы — это вы. А я наоборот — волк. Теперь узнаешь?

Ваалов нервно дернул головой. Он не верил. Так больной, услышавший онкологический диагноз, обычно не верит доктору. Тупо страшно поверить, ужас застилает глаза и мешает адекватно воспринимать реальность.

- На первом закрытом процессе по моему делу ты был в синем галстуке, расшитом Имперскими гербами - золотыми крокодилами, - напомнил я Ваалову, - А на втором процессе ты был уже в красном галстуке. И предлагал меня в виду исключительности моего случая казнить прямо в зале суда, лишив даже права на апелляцию. А на третьем закрытом процессе ты назвал меня чудовищем, а мою мать — проституткой и наркоманкой. Теперь вспомнил?

Теперь Ваалов вспомнил. И узнал меня.

А потом бросился к двери камеры и принялся барабанить в неё кулаками:

- Откройте! Выпустите! Начальники! Охрана!

Я с интересом наблюдал за бывшим прокурором. На его зов, разумеется, никто не откликнулся. Ваалов стал избивать дверь ногами, охая при каждом ударе, потом принялся орать защищенным решетками видеокамерам под потолком:

- Спасите! Меня сейчас убьют! Уберите его отсюда! Я во всем признаюсь, умоляю вас! Пощадите, не губите!

Но ответа и на этот раз не было. Динамик на стене молчал, хотя не услышать крики Ваалова оператор, удаленно наблюдавший за камерой, не мог. Местные видеокамеры писали в том числе и звук.

- Я готов написать признание! - визжал Ваалов, как недорезанный свин.

Я уселся на единственный стул в камере.

- Ваалов, ты дурак. Если бы из тебя хотели выбить признание — тебя бы кинули на пресс-хату к каким-нибудь отморозкам. Но вместо этого к тебе подсадили меня. А я не выбиваю признания, я просто убиваю. Так что логично предположить, что тюремное начальство хочет твоей смерти. Кроме того: «Черный дельфин» - это не следственная тюрьма. Так о каком признании ты орешь, если тебя уже сюда посадили?

Ваалов захлопал поросячьими глазками. Потом вжался спиной в дверь камеры, как будто пытался впитаться в неё всей своей громадной тушей.

Потом еще раз неуверенно стукнул в дверь пяткой.

- Подойди, - приказал я.

- Не-а, - Ваалов мотнул головой, его двойной подбородок заколебался, как потревоженный холодец в холодильнике.

- Сюда иди, говорю. Дважды повторять не стану.

Ваалов подошёл. Его била дрожь, по жирному лицу струями стекал пот.

- Ты главное, не обосрись, - посоветовал я, - Мне сюда должны принести пельмени и я собираюсь тут отобедать. И если испортишь мне аппетит — примешь смерть лютую. А так я тебя не больно убью, не переживай.

- З-зачем? - едва слышно пробормотал Ваалов, - Зачем ты здесь?

- Хех. Думаю, по двум причинам. Во-первых, как видишь, мне зачем-то дали новое тело. И вероятно решили подсадить меня к тебе, чтобы проверить — не узнают ли меня старые знакомые. И ты меня на самом деле не узнал, пока я тебе сам не подсказал. А во-вторых, как я уже говорил, высокое начальство явно хочет твоей смерти, Ваалов. У тебя же не вышка?

- У меня пожизненное, - Ваалов нервно сглотнул слюну, на его могучей шее заиграли желваки, - И я еще должен дать показания. По другому делу.

- Ну вот. А кто-то не хочет, чтобы ты дал эти показания. Логично?

- Д-да, - Ваалов кивнул, - А что теперь со мной будет?

- Ну, я могу разбить тебе голову о парашу. Могу тебя в ней же утопить. Могу задушить. Забить кулаками. Зарезать вилкой, но это уже когда мне её принесут к пельменям. Могу также загрызть тебя зубами, либо вдавить глаза до самого мозга. Могу вырвать сердце. Выбирайте, советник юстиции. Даю вам минуту на размышление. Как вы предпочитаете умереть?

- Н-но я не хочу умирать!

- Такой опции не завезли, извините.