Холодные вьюги

Когда Даня вынырнул на свет из-под пахнущих жженой дешевой пластмассой сводов торгового центра, машина патруля уже ждала его. Это была побитая бытом «Чайка» с протянувшейся по левому борту трафаретной надписью ДЕПАРТАМЕНТ. В народе ходила шутка: «В Департаменте… лучше не называть, в каком департаменте». Да и сама контора предпочитала не привлекать лишнего внимания – по крайней мере, когда на улицах тишь да гладь. Но сегодня был не такой день, конечно. Сегодня, в разгар солнечного июля, выйдя утром из своей прокуренной однушки на улицу, Данил ощутил рябой кожей особый, вкрадчивый холодок. Дуновение зимы в самом сердце летнего зноя – пока еще слабое, незаметное. Но это пока. Даже недолго проработав вьюголовом, Данил начал такие вещи подмечать.

Ну и, конечно, утром пришел вызов. Но он все-таки успел осуществить задуманное.

Распахнув дверь, он нырнул в «Чайку». Под бочок к Розе Аркадьевне. Они всегда так сидели – спереди дед Вадим, опытный снегоуборщик, по совместительству водитель, а сзади старший и младший ТСЖшники. Те, кто в машине, конечно, еще издалека заметили перемены в его внешнем виде.

- Ну, как я вам? – спросил он вместо приветствия, ухмыляясь во весь щербатый рот.

- Нехудой гардероб, Данилка, нехудой! – проорал туговатый на ухо Вадим, грузный и усатый старик. У него никогда в речи не звучало никаких производных от слова «плохо» или «хорошо», как Даня со временем приметил – только «худо» или «нехудо», иначе никак. – Дорого выглядишь, импортно!

- Ну а вы чего молчите? – Он легонько пихнул в плечо Розу Аркадьевну. Та смерила его усталым взглядом, покачала головой недовольно.

- Лучше бы ты рюкзак проверил, – сказала она. Голос у нее был глубокий, какой-то даже грубоватый для женщины – будто изначально, в основе своей, простуженный.

- Рюкзак у меня всегда при себе. – Даня улыбнулся. Он вообще часто улыбался, а Роза Аркадьевна – редко. Что и делало ее, собственно, Розой Аркадьевной, а не какой-нибудь там Розеткой. Если подумать, и разницы между ними особой-то не было – старший ТСЖшник от младшего отличается только выслугой лет да живучестью, ну и парой фокусов в рукаве. Ну вот ему, Дане, девятнадцать, уже почти двадцать стукнуло. А ей, скажем, лет двадцать девять… ну даже тридцать пусть, тридцать один. Чепуха ведь, не разница. Да и красивая она была, эта Роза Аркадьевна – печальной такой, завьюженной красотой. И поначалу только она ему вредной казалась – а сейчас без нее ему выезд казался не выездом, а так, рутиной, противным делом. – Ну, смотри, слово-то я сдержал, верно? Вон какое у меня теперь пальто. «Ла Редут», е-мое… Так ведь скоро и на человека походить начну!

- Всю получку за месяц выложил, верно ведь? – уточнила Роза Аркадьевна сердито, с материнскими такими интонациями, и Даня довольно кивнул:

- Еще сверху доплатил остатками с прошлого. За неделю цена скакнула…

Взгляд Розы Аркадьевны, сразу сделавшись холодным, суровым, уперся в здание торгового центра – огромное такое, будто из сна выдернутое нагромождение, один черный этаж на другом, темная башня ритейлинга и массового потребления.

- Глупый ты, Даня, – сказала она. – И не твое это дело – вьюги ловить. Сгоришь тут к чертям.

- А вы, что, не сгорите, значит, Роза Аркадьевна? – Вообще-то Даня искренне считал, что это ей тут не место, в этой задрипанной «Чайке», с тяжелым чемоданом, набитым  импульсниками, на коленях, с этой застарелой тоской во взгляде. Ей бы в детский сад или школу пойти, да детишек уму-разуму поучать. Ну или на органе играть в церкви, петь… да что угодно ей подходило, только не эта собачься ТСЖшная работа. А вот ему, Дане, такое, видать, на роду написано. С тех самых пор, как отец-валютчик в трубу вылетел, как пришлось из школы уйти и дворы мести, чтобы мать и сестру на горбу вытянуть. Недолго, конечно, тянуть ему пришлось – прорыв, медленная эвакуация, район приморозило. Но это он, Даня, был просто Даней, без какого-то внятного бэкграунда, а у Розы Аркадьевны даже отчество было… и глаза у нее были грустные-грустные.

- И я сгорю, – сказала она, стиснув на чемодане пальцы. – Все тут сгорят, правда, дед Вадим?

- Еще какая! – счастливо громыхнул старик. – Сгорим, ребята, как свечи на ветру-у!

- Ну вот, – сказала она. – А ты куда лезешь? В этом своем пальто новом. Порядка не знаешь? Куда ты вообще зашел, Даня? Гулял бы себе где-нибудь… в пальто своем.

- Ну, сегодня уж точно только к вечеру погуляю, Роза Аркадьевна, – оправдался он, точь-в-точь нерадивый ученик у доски. Да что она такое говорит! Не взяли бы его вьюги ловить – так ведь и пальто бы у него не было. Особенно такого, от «Ла Редут», на какое он давно уже глаз положил, когда по торговому центру, аки по музею, прогуливался. Да даже с вьюгами этими – думай еще, чем весь месяц следующий подкрепляться, чтоб хоть с голоду не валиться прям на службе.

Так их отряд и выдвинулся. В привычном составе, в коконе анонимности. И все это было жуть как приятно сердцу Дани, азартно бьющемся под отворотом нового пальто. Взглядом он жадно пересчитывал дома, хоть и покрашенные на разный лад, и по высоте не единородные, а все ж такие одинаковые жилые коробки под палящим солнцем. Есть ли где изморозь? Вон там – не лед ли блестит? Нет, стекло… Собственно, с местоположением дед Вадим должен был определиться – а с этим всегда были проблемы. Иной раз бродишь там, бродишь сям, в один двор заглянешь, в другой – все спокойно, везде, как и положено, тепло, и даже тепловизоры нигде утечку не ловят. А вот в двор третий, куда и носу казать сперва не думал, глянешь – вот оно, холодненькое. Веет зимним ветром среди деревянных щербатых идолищ, где детишки обычно возятся. И повезет еще, если никто обмороженный, заветренный не лежит…

- Роза Аркадьевна, а все-таки, – завел Даня песню по старинке, – может, сходим на следующей неделе в «Парижанку»? Ну надо же как-то иногда… вот, в начале месяца, вы ж помните, какую большую вьюгу усмирили? И получилось же… а ведь нам Назар, с участка, сказал прямо, что пропадем…

- Дурак твой Назар, – бросила угрюмо Роза Аркадьевна. – Вот мой отец, когда в НИИ работал – он говорил, нет разницы, большая вьюга или маленькая. Они ведь не отсюда все приходят. Если где-то однажды была – значит, осталась дырка. Да кто б его слушал…

- А что ж это вы не в НИИ работаете? – удивляется Даня. Этот вопрос он, впрочем, задавал уже не раз – просто поддержать разговор хотел, поговорить подольше, а то ведь опять дед Вадим в армейские байки пустится – всегда ведь пускается, когда нервничает мальца.

Роза Аркадьевна глядит на Даню уязвленно и с жалостью.

- Что мне там делать? Там вьюги давно уже не изучают.

- А чего ж так? – «Чайка» петляет в дворах, из-под колес – грунт; прохладная тень от домов глотает их, дед Вадим свистит себе под нос.

- Глупый ты, Даня. Вот закончил бы в школу – узнал бы. И сюда бы не пошел…

- Роза Аркадьевна, а в «Парижанке» вот Феллини вчера крутили…

- Глупый! Молчи!

- Молодежь! – зычно кричит дед Вадим. – На позиции!

Вот оно! Видное, очень даже видное, живое – водоворот из снега и острых, легких таких с виду, но очень острых на поверку кристаллов. В тихом закутке, в скобе домов, куда даже летом солнце не достает – нашел, прочуял слабую прохладу, укоренился. Маленький еще, не разошедшийся в полную силу – но уже опасный. Вон, детишки уже под ним лежат, обмороженные, три таких несуразных, если вынести их на палящий зной с изнанки дома, заиндевевших комка. Родители их, надо думать, еще с работ не повозвращались. Вот горя-то будет. Но сам Даня особо сейчас горя не испытывал. Когда огромная вьюга рванула, и ни матери, ни сестры не стало – то да, больно было. А тут… ну, работа такая. Плохонькая работа, и платят скверно, но кто-то ж должен…

- Ну, чего зеваем? Пошли его гасить! – Лямку рюкзака – с плеча, рюкзак – наземь, и вот Даня уже уверенно шагает вперед. Роза Аркадьевна его, конечно, ловит за плечо:

- Погоди, за смертью, что ли, собрался? Вдруг он уже до фундамента доскребся? – Рукой в тяжелой черной перчатке – ну куда на такие пальцы органистки и такие перчатки? – шарит она в своем чемодане. Импульсник летит по косой дуге вперед – и приземляется рядом с самым ближним из обмороженных. Не срабатывает. Значит, особой угрозы нет. Можно ступать. Аккуратно. По краешку…

И ледяной вихрь расцветает.

Зловещие узоры ползут по стенам домов. Хрустят, сминаясь, стекла. Бывало такое – чтобы вьюга рождалась буквально на глазах, – но эта такая сильная, холод накатывает со всех сторон, на ногах еле устоять. «А пальто-то хорошее», – думает Даня, чувствуя, как со щек сползает кожа. «Не сразу чувствуешь, как тебя хлещет… значит, недурно сшили, не из рыбьего меха…»

- Трубчатые нагреватели к бою! – вопит он зычно, чувствуя себя на все сто процентов профессионалом. – Роза Аркадьевна, спирали тепловые давайте! Вадим, ядрена копоть, тепловую пушку заводи!

И все – сорвалось, побежало. Протянулись по воздуху струйки воздушного огня. Дед Вадим, радостно матерясь, бежит к «Чайке», багажник – нараспашку, все три сегмента пушки – к сердцу вихря, еще виднеющемуся. Первая тепловая волна пошла. Пушка старая, других ТСЖшникам давно уже не дают. Роза Аркадьевна, надвинув шапку, мечется меж зловредных паразитных вихрей – втыкая там и сям оси нагревателей. Есть еще шанс, есть – как только вся вьюга на них стянется да вокруг них завьется, все, считай, полдела сделано. Льдистое зеркало вырастает прямо под ногами, тянется кверху, загораживая обзор – но Даня упорно движется вперед, с вьюгогасителями наперевес. Ветер стонет в трубках старой колымаги. Ну, главное – сегодня за рюкзак не схватиться. Тогда – сдюжат…   

А в льдистом том зеркале виден смешной такой человечек. Белобрысый, рябой, но зато – в черном, с большими, не по фигуре, «бортами», пальто, совсем как какой-нибудь былинный герой с фресок. Движется, твердо уверенный в своем бессмертии. И в том, что Розу Аркадьевну он когда-нибудь в «Парижанку» затащит. Ему пока еще невдомек, что в самом сердце метели родился еще один чудовищный выброс – и накрыл «Чайку», и наспех приморозил деда Вадима к его же пушке, сделав кристаллы льда и клетки человеческого тела неразличимыми. Пока невдомек, что Роза Аркадьевна, так много вложившая сил в то, чтобы казаться серьезной и жесткой там, где, в общем-то, уже без разницы, какой ты – слабый, но умный или сильный, но жутко глупый, – пытаясь укрепить очередной столп тепла, тонет в остром снегу…

Человечек уверен, что он бессмертен в своей тонкой облатке из ткани – и поэтому он все еще движется вперед.