Всю жизнь я прожил убеждённым материалистом. Иных в Институт Прогрессорства не принимали. Не было в нём места мечтателям, которые вместо помощи отколовшимся мирам, чего доброго, ещё увлеклись бы их заблуждениями, посчитав их поэтичнее и оттого правдивее реальности.

Но сейчас, на пороге смерти, не заметить иронию ситуации было невозможно.

Я прижимался к храмовому алтарю, чью поверхность выщербили пули. Только он и спасал от неминуемой гибели. Время от времени тишину подземелья разрывали гулкие выстрелы: преследователи не оставляли надежды достать меня. Я отвечал скупо, но точно. Троих ранил, ещё двое неподвижно лежали на изразцовых плитах. Под трупами растекались багровые лужи.

Прилетело и мне — пальнули из бокового прохода, на картах надёжно заваленного. Я швырнул туда последнюю гранату; больше не лезли, но было поздно. Одежда на боку пропиталась кровью, в голове шумело всё сильнее.

Кровотечение я кое-как остановил, но на большее дара не хватило. Целительских талантов у меня отродясь не водилось.

Когда я высовывался из-за укрытия, то упирался рукой об алтарь, чтобы не упасть. На нём собралось уже немало красных отпечатков.

Смерти я не боялся. На последнем курсе омолаживающей терапии врач, изучив показания, вынес вердикт, что тело не выдержит ещё одного цикла. Для доктора, человека гражданского, это должно было звучать страшным приговором. Он как мог пытался смягчить слова, говорил обиняками, пока мне не надоело и я не попросил его выразиться напрямик.

Полевые прогрессоры, в особенности посетившие многие планеты, привыкли рисковать. Привыкли знать, что любой день для них может стать последним. Отчасти в этом помогала жёсткая психологическая подготовка, отчасти — привычка, которую вырабатывал механизм приспособления. Но порой в самое пекло совались ещё не оперившиеся юнцы, путая наивный энтузиазм с готовностью к ужасам, на которые были щедры отколовшиеся миры.

Так случилось и в этот раз. В отдел пришёл новичок — Василий Птицын, который на первом же собрании вызвался на опасное задание. Предстояло внедриться в правительственную структуру одного острова, закрытой теократии, которая враждебно относилась к чужакам и тщательно проверяла происхождение, а также религиозную приверженность кандидатов на значимые должности.

В Василии и впрямь проскакивало что-то неуловимо птичье: вечно взъерошенный, улыбчивый, с привычкой чуть клонить голову к плечу в разговоре, он походил на воробья. Его азартная порывистость быстро завоевала благосклонность почти всех голосовавших. Против его назначения голосовал лишь я. Весь мой наработанный опыт твердил, что Птицын ещё не готов: никакие интенсивные тренировки и годы подготовки не смогут закалить сердце, — а без закалённого сердца нечего и думать о том, чтобы выжить в чужих цивилизациях.

А они, как ни крути, были чужими. Чуждыми. Застрявшими в дремучих веках, когда нормальным считалось лгать, предавать и убивать — для выгоды, развлечения и просто без цели. Малой толики того, что повидал я, хватило бы, чтобы лишить сна рядового гражданина. Иногда срывались и матёрые оперативники; а уж в общество нас выпускали лишь после долгой реабилитации.

Я чувствовал, что глубоко внутри Василий так и остался обывателем, который пока не способен понять, насколько опасными бывают люди с планет, позабывших о Земной метрополии. Сигануть с места в карьер — верный метод свернуть шею.

Моё выступление почти заставило одуматься собрание. Я указал на неопытность Птицына, отметил, что над ним лучше взять шефство, чтобы обучить, показать, объяснить — и пусть начинает с малого. Но потом я совершил ошибку, вызвавшись добровольцем вместо него. Руководствовался я тем, что проживу я от силы ещё лет двадцать, терапия мне отныне противопоказана, а значит, если я и не преуспею, то большого вреда Институту не случится. К тому же я пережил не один допрос и хорошо знал, как лгать так, чтобы не выдать истинной цели.

Зачем умирать юношам, когда есть старики?

Мой порыв превратно истолковали как желание порисоваться, неуёмную амбициозность и боязнь, что молодое поколение затмит достижения прошлого. Члены собрания, которое занималось этим миром, были порядком младше меня. Чем-то я задел их гордость. Птицына послали в качестве агента в теократию, мне же посоветовали заняться своим участком.

Дело усугубилось тем, что в этот отдел я прибыл не больно-то раньше Василия. И хотя из соседнего на меня пришли самые лестные рекомендации, такова уж человеческая природа — не верить на слово, а смотреть на результат перед своими глазами. Пробудь я на новом месте ещё немного, и моя компетенция не вызвала бы сомнений, а так призывы к осторожности и неспешности приняли за закоснелость старости.

Первые тревожные звоночки прозвучали неделю спустя, когда Василий перестал выходить на связь. К окончанию второй недели уполномоченным комитетом было принято решение организовать спасательную операцию. Прослышав об этом, я ворвался в кабинет председателя, где не терпящим возражений тоном объявил, что войду в отряд.

Подспудно меня грызла вина за то, что не уберёг новичка. Я чувствовал на себе ответственность за его судьбу. Ведь знал же, знал, что так будет! Но сдался, не стал спорить с коллективом, хотя во всём отделе не нашлось бы более тёртого прогрессора, чем я.

— Максим Степанович, — говорил ошарашенный моим напором председатель, — вы меня поймите. Экспедиция укомплектована, документы на каждого участника сделаны. Добавлять вас — это корректировать легенду, снова время на отработку и чистку хвостов. Вы к тому сектору никоим образом не причастны, с Птицыным, судя по вашим речам на том собрании, дружбу не водите. Так что же вас гонит?

— Да итог-то таков, что я, похоже, единственный его друг, раз пытался уберечь, — усмехнулся я. — А гонит меня ответственность. Не додавил я вас тогда. Решил про себя — авось пронесёт, вдруг есть в ваших рассуждениях здравое зерно? Практика показала, что я был прав, — да только до споров ли теперь? Надо исправлять то, что мы сообща натворили.

Председатель поморщился. Слова про то, что я мог и додавить их, ему сильно не понравились. Но возразил он совсем на другое:

— Затянется с вами всё.

— И хорошо, — решительно сказал я. — Ваши молодцы, небось, на счёт три собирались: зашли, подобрали, вышли. Так и полягут одним рядком с Птицыным. А тут надо хитрее, это же не обычная олигархическая клептократия, где можно подкупить всех — от министра исполнения наказаний до последнего охранника.

— Да доживёт ли…

— Если тренировали хорошо, доживёт, — обрубил я. — Ему в центре подготовки сотню легенд должны были в подкорку зашить, на какую-нибудь да поведутся. Вы лучше скажите, сколько эвакуаций провёл самый опытный спец, которого туда посылают?

— Три, но…

— А я семнадцать. Все успешные.

Председатель устало помассировал переносицу.

— Шут с вами. Гороховый. Если уломаете лидера группы подвинуться, подмахну на вас бумагу.

Я был уже в дверях, когда он снова подал голос:

— Вы только вытащите Ваську… Живым хотя бы, про невредимость — это так, мечты.

И совсем тихо добавил:

— Брата он мне напоминает. Младшего. Океанолога. Сто лет его не видел…

Я коротко кивнул.

Прогрессоры редко возвращались на Землю до ухода из дела. Ещё реже им удавалось воссоединиться с родственниками. Те знали, где работал оперативник, и примерно представляли, чем ему приходилось заниматься.

Далеко не всегда у них получалось подавить естественное отвращение, пусть они и понимали, зачем прогрессор пожертвовал своей человечностью.

Под моим руководством операция складывалась удачно. Отряд замаскировался как шпионская группа близлежащей континентальной державы. Необходимую информацию получили от сети местных осведомителей, свято уверенных, что продают родину заокеанским врагам. Выяснилось, что Птицына перевели в тюрьму строжайшего содержания, которой управляла инквизиция — тот ещё архаизм, помноженный на свирепость их отношения к предполагаемым еретикам и отступникам.

Ещё на этапе просмотра полученных сведений я осознал, что провести «чистую» операцию в столь сжатые сроки не выйдет. А если растянуть ещё, то спасать будет некого. И без того с инициированной мной задержкой выходило впритык.

Проникнуть в застенки инквизиции оказалось не то что сложно — практически невозможно. Они располагались в казематах под ничем не примечательным с виду храмом. Как мы проникли туда — отдельная история. Я не спал неделю, стараясь максимально подготовиться.

Наградой мне стал ломкий шёпот, когда я взломал дверь, толкнул её и вошёл в камеру:

— Братцы, вы?..

— Мы, мы, — выдохнул я, подав знак своим спутникам. Те начали споро вытаскивать Птицына из какой-то чудовищной машины пыток.

На Василия больно было смотреть. Изломанный, искорёженный, он представлял собой обломок человека, у которого чудом получилось устоять на ногах, когда мы сбили оковы и подняли его.

— Какое… прикрытие… — прохрипел он.

Подразумевал он вопрос, в качестве кого мы заявились сюда. Например, в качестве стражи, которая переводила заключённого в другую темницу. Важное уточнение, чтобы он подыграл нам. Но…

Я покачал головой, услышав далёкий топот.

— Уже никакого. Быстро они опознали подделки.

Это входило в мои расчёты. По правде говоря, на иной исход я не смел и надеяться, а потому досконально проработал отступление группы в боевых условиях. У казематов имелось несколько выходов. У одного Василия и других оперативников будет ждать поддержка.

А кому-то придётся остаться на развилке — широкой площадке, на стенах которой висели иконы, а в центре стоял алтарь. По всей видимости, здесь проходили некоторые ритуалы инквизиции. В подробности я не вдавался — что мне от здешних суеверий?

Там я и расстался с остальными.

От резких движений снова раскрылась рана. Сердце бухало всё тяжелее. Виски сдавило, кружилась голова. Напал кашель. На одежду закапала розовая слюна. Дрожащими пальцами, помогая себе слабеющим даром, я засунул последнюю обойму в пистолет — местная игрушка, примитивная конструкция с жёсткой отдачей…

Взгляд упал на висевший напротив гигантский крест, на котором бессильно обвис мужчина. До чего удивительная штука эта древняя религия. На Земле от неё давным-давно отказались. А на отколовшихся мирах, основанных переселенцами, которые полетели покорять космос на допотопных кораблях ещё до Единения Народов, она — почти всегда — существовала в той или иной форме.

Неужели людям так нравилась идея страданий и воздаяния где-то там, по ту сторону?

Мне, как материалисту, не верившему в загробную жизнь, это казалось полнейшей чушью.

Мысли путались.

Снова вспомнился Василий.

Хороший парень.

Лишь бы не возненавидел этих людей. Тело вылечат, это у нас запросто, — а вот насильно в разум не полезут. Кто знает, что в нём затаилось после недель пыток?

Нельзя ненавидеть тех, кого хочешь спасти. Неправильно это.

— Ты пойми, Вася, это же просто несчастные люди, — сказал я в пустоту и, перевалившись на алтарь, выстрелил на шум в коридоре. — Бедные, злые люди. Они как дети, да что там — у нас даже дети понимают, что нельзя… нельзя так. Но мы научим. Ты научишь, Вася. Я в тебя верю. Ты… не сорвёшься. Они, сволочи такие, получат своё счастье. Они или их потомки. А мы им поможем. Будем помогать… и умирать… и помогать… Ты только прости их, Вася, ибо не ведают они, что творят.

Вхолостую защёлкал спусковой крючок. Я выронил пистолет и распластался на алтаре.

От сердца отлегло. Я сделал то, что должно. Пора и отдохнуть.

Навалилась темнота, тяжёлая, удушливая — ни вздохнуть, ни пошевелиться.

Внезапно в кромешном мраке загорелась ослепительно-белая точка. Краем уха я слышал о таком, когда проходил дополнительный медицинский курс. Предполагалось, что мозг, отчаянно сопротивлявшийся смерти, создавал своеобразный горизонт событий, как у чёрной дыры. Субъективное время растягивалось, сознание наполнялось галлюцинациями, рождёнными погибающими синапсами. Кто-то наблюдал себя со стороны, кто-то стремился к свету в конце туннеля.

— До чего печальный конец — умереть у ног того, в кого не веришь, — прогрохотал голос, доносившийся словно бы отовсюду.

Согласно научным исследованиям, слуховые галлюцинации возникали у ничтожного процента переживавших клиническую смерть. Наверное, в этом смысле следовало считать себя везунчиком.

— Я, безусловно, верю, — сообщил я воплощению своего бреда, — в то, что затухающие электрические импульсы мозга породили мираж, с которым я и общаюсь.

— Мираж?! Я?! Ничтожный безбожник! ­­— разъярился голос.

Я развеселился.

— Но ведь это и есть самое очевидное объяснение. Нет, если удариться в пространные гипотезы, то можно предположить, что я столкнулся с некоей псионической сущностью, которую наука ещё не открыла и которая притворяется божком на одной из отколовшихся планет. Но, во-первых, прогрессоры за всю свою историю с подобным не сталкивались и внеземного разума не находили, а во-вторых, наука, на минуточку, занимается псионикой уже больше двух столетий! Учёные пришли к выводу, что появление и развитие псионического дара неразрывно связано с материальным якорем, иначе говоря, непосредственно с телом. Без тела не будет и дара. Как и сознания.

Повисла тишина.

— Я Господь, что дал жизнь роду людскому, ­— наконец заявил голос. — Кровь безбожника, пролитая на моём алтаре, осквернила святое место. Это тяжкий грех, один из многих, что ты совершил в течение жизни. Раскайся в своих проступках. Неужели ты не боишься ада?

— Чепуха, — отозвался я. — Люди тысячелетиями умирали в церквях, и далеко не все рьяно верили в какого бы то ни было бога. Что, каждый раз к умершему приходило разгневанное божество, чтобы отругать его? Если же ты считаешь себя родоначальником человечества, то, полагаю, ты очень, очень старая обезьяна.

— Святотатство!

От вопля содрогнулась тьма, а свет вдалеке замерцал.

— Я же пошутил… На самом деле я не думаю, что ты псионическая сущность. Ты — галлюцинация, которую переживает моя распадающаяся личность. И если уж на то пошло, процесс затягивается.

­— Человечество не перестаёт разочаровывать меня, — с какой-то тоской вздохнул голос. — Даже без усилий землян число атеистов растёт. Но вы словно бы вознамерились лишить людей шанса на райские кущи. Надменность и невежество — вот ваш девиз. Я не хочу прибегать к крайним мерам, но неужели мне придётся вновь явить себя, чтобы вы пали ниц и уверовали?

— Неплохая идея, — сказал я. — В псионической науке давно не было прорывов. Если ты явишься в исследовательский комплекс, там тебя измерят, каталогизируют и засунут в бутылку с маркировкой «Джинн №1, не открывать!»

В следующую секунду свет вспыхнул так ярко, что не осталось и намёка на тьму. Сияние обжигало, растворяло в себе, и я ощутил — пробил мой час.

— Ты не воспринимаешь меня всерьёз. Так слушай же свой приговор, безбожник. Ты не отправишься в ад. Я помещу тебя в условия, где поблизости не будет товарищей, с которыми ты привык вершить кощунства. Ты окажешься один, в бесконечно далёкой эпохе, в мире, который погрязнет в войне. Сколько бы ты ни пытался бороться с судьбой, у тебя не выйдет изменить предопределённое. И тогда ты, отчаявшийся и одинокий, падёшь на колени и искренне взмолишься о пощаде, потому что поймёшь, что Аз Есмь, и явишься ты пророком народу своему, и падёт царство богоборцев. Иди же, мой будущий апостол, и прими свою участь.

Прежде чем я успел ответить на грозную тираду, пространство забурлило, и белоснежное сияние распалось на мириады оттенков. Они смешались, завертелись красочным водоворотом, переплелись — и взорвались объёмом, звуками, запахами, ощущениями.

Я вздрогнул.

Голова раскалывалась. Внутренности скрутило в тугой узел. Страшно мутило. Перед глазами плясали мушки, точно мне врезали веслом по затылку.

— Глянь, Карл, он шевельнулся! — крикнул задорный мальчишеский голосок на смутно знакомом — и вместе с тем целиком понятном — языке. Ему вторил другой:

— Так он не окочурился, а просто упился. Ну, сейчас мы его растормошим! Нечего тут валяться, пьянь!

Старонемецкий, дошло до меня. Архаичный язык, на котором разговаривали до Единения Народов.

Зрение немного восстановилось, и я различил, что метрах в пяти стояли два подростка в помятых, с чужого плеча пальтишках и штанах, перетянутых верёвкой. Я сидел на булыжной мостовой, привалившись к стене; напротив высился трёхэтажный дом. Вдалеке фырчали двигатели старых машин.

Левый подросток взвесил в руке камень чуть меньше куриного яйца, а затем без затей швырнул его в меня.